Кинкейду было лет шестьдесят. Характером, складом ума и внешностью он вернее всего напоминал унылый серый монохромный отпечаток дешевой газетной фотографии.

– Оказывается, – приветствовал он Дэвида, – вы весьма нетерпеливый юноша, не так ли? По-моему, наша встреча должна была состояться не раньше пяти.

– Знаю, Джозеф. Я пришел совсем по другому вопросу."

"В самом начале своей карьеры Дэвид сделал почти непоправимую ошибку, обратившись к шефу как к “Джо”, и старика едва не хватил удар.

– Никогда не смейте называть меня Джо! – вопил он.

– Садитесь, Дэвид.

Дэвид придвинул к столу кресло.

– Сигару? Настоящие кубинские.

– Нет, спасибо.

– Что же привело вас сюда?

– Только сейчас у меня был доктор Паттерсон. Кинкейд нахмурился:

– А, тот самый, о ком сегодня кричали все телестудии. Какой позор! Бедняга! И что же ему понадобилось?

– Просил меня защищать его дочь.

– Что?! Но вы не занимаетесь уголовными делами.

– Я так ему и сказал.

– Что же, в таком случае… Кинкейд немного подумал.

– Знаете, совсем неплохо иметь такого клиента, как доктор Паттерсон. Он человек очень влиятельный, и мы могли бы вести все его дела. Он связан со многими медицинскими организациями, которые…

– Дело не в этом.

– А в чем же? – удивился Кинкейд.

– Я обещал, что поговорю с его дочерью.

– Понятно. Что ж, думаю, ничего плохого в этом нет. Побеседуйте с ней, а потом мы найдем самого лучшего защитника.

– Так я и намеревался.

– Вот и прекрасно. Значит, договорились. Повидаете мисс Паттерсон, и потом решим, как быть дальше. Встретимся в пять часов.

– Хорошо. И спасибо, Джозеф. Возвращаясь к себе, Дэвид недоуменно хмурился. Почему, спрашивается, доктор Паттерсон настаивает на том, чтобы именно он защищал Эшли?

Глава 12

А в это время в крохотной камере-одиночке тюрьмы округа Санта-Клара задыхалась Эшли, оцепеневшая от свалившегося на нее несчастья. Она даже не пыталась понять, каким образом здесь оказалась, но временами неистовая радость заливала ее: тюремные решетки по крайней мере надежно отгородили ее от тех, кто сотворил с ней это.

Она отгородилась стенами камеры, словно заключила себя в кокон, стараясь отвратить неизбежное, защититься от непередаваемого ужаса, который стал неотъемлемой частью ее существования. Сама жизнь превратилась в кошмар наяву. Кошмар, от которого нельзя ни избавиться, ни проснуться.