Они явно были давно знакомы, иначе бы он увивался вокруг и распушал хвост. Только сейчас это уже не имело значения… Важнее было, пойдет ли он на яхту. Или останется на берегу.

– Прошу! – вежливо пригласил «адвокат», пропуская Корсакова вперед.

Марат поднялся на борт, и перед ним оказался матрос в белой майке, который услужливо повел его на корму.

Симаченко с девицей тоже взошли на палубу, и «Одинокая» в тот же час отвалила от пирса. Двигатель работал неслышно, судно двигалось без толчков, и, если не смотреть на воду, создавалось впечатление, будто оно стоит на месте.

– Сюда! – сказал матрос и отворил дверцу к крутой лестнице.

Корсаков спустился, и тут перед ним очутился Чюрайтис.

– О, господин Корсаков! – обрадовался он. – С прибытием на «Одинокую»! Как добрались?

Судя по радушности, капитан не врал: такие гостеприимные партнеры рассчитаются сполна…

– Спасибо, хорошо. – Марат покосился на молодцев, шедших сзади.

Чюрайтис взялся за ручку двери каюты.

– Конечно же вам не терпится увидеть жену?

– Желательно бы, – сдержанно произнес Корсаков, впившись взглядом в его руку.

– Входи́те. – Он откатил раздвижную дверь.

Пространство каюты было настолько тесным, что не спрячешься.

Роксаны не было…

Зато за спиной вплотную стояли Чюрайтис и пара молодцев.

– Располагайтесь, – предложил он. – Роксана сейчас придет. Она в своей каюте.

Он врал! Ибо великодушие в его глазах сменилось холодностью палача, размышляющего о погодных перипетиях.

Корсаков все-таки ожидал допроса, какой-нибудь разборки относительно его ночного звонка, давшего сигнал на доставку узника из тюрьмы Гуантанамо в местечко Олтеницы.

В лучшем случае, он надеялся, что неведомого отца гения все же привезли с Кубы, но встреча его с сыном не состоялась по каким-то причинам. И теперь с него спросят за обман, за то, что дал ложный знак, заставил спешить, нарушая их определенный регламент. При таком раскладе оставался шанс поправить дело, например в присутствии партнеров добиться вразумительного ответа Сторчака, когда сообщат информацию и вынудят Алхимика явиться к месту встречи. И пока она не состоится, можно даже перетерпеть и побыть под надзором молчаливых, воняющих селедкой, мускусных молодцев…

Чюрайтис не оставил никаких надежд.

– Ваши люди похитили нашу «золотую акцию», – проговорил он, почти не разжимая истончившихся, посиневших губ, словно чревовещатель. – И сдали вас. Ваша жизнь сейчас ничего не стоит.

Это был приговор.

У Корсакова вдруг отпало желание защищаться, чего он никогда не испытывал.