Объявляют:

Так, мол, и так, и императрица, и сын ейный, и гости прибыли. Заходят все. Ох и хорош, конечно, Чингачгук. В черном камзоле с золотым орнаментом, волосы в косицу заплетены. Глаз не отвести.

А принцесса львиная… Ну, как сказать? Ну, своеобразная на вид. Да все львицы в свите очень похожи были. Высокие, гибкие, с рыжим ежиком на голове вместо волос. Лица скуластые, с широкой переносицей. А мужчины их — лапочки такие. На головы две теток своих меньше, плотненькие, все сплошь кучерявые, тоже рыжеватые.

Смотрю я на принцессу, и что-то мне не кажется, что счастлива она больно. На принца нашего и не смотрит совсем, а норовит с тоской на толстячка в свите взглянуть. А тот котик тоже грустненький. Вот прямо хочется подойти, пузико ему почесать, да по головке погладить.

Настроение испортил вошедший следом за свитой Клекот.

Хренова не было.

— Что делать будем? — спрашиваю у мозгового центра.

— Смотри, кто по списку дальше.

Пошла я по зале суженых выискивать. Вот, тот, у которого я как раз про библиотеку и спрашивала. Как же он там? Я залезла в декольте. Списочек достала, пальчиком по строчкам веду. Чувствую, смотрит на меня кто-то. Хренов, что ли, пришел?

Ан нет, Джарлетт уставился. И так внимательно меня обозревает. Матерь ему и принцессе о чем-то серьезном вещает. А он даже вида не показывает, что ему интересно, и так пристально платье мое рассматривает. Потом брови его поднимаются, и он как заржет. Гад! Шторы узнал из ученической. Лицо ладонями прикрыл, трясется весь. Матерь с принцессой в недоумении. Я бежать, пока она меня не опознала.

Спряталась за спины. Да что ж у меня все наперекосяк в этом мире!

Опять по списку полезла. Нашла. Вот. Маркиз Гогошкин. Бумажку сворачиваем — в декольте прячем, хоть так объем прибавим.

Ну что, Никафондора, грудь вперед и на абордаж! Потом вспомнила, что вперед-то и нечего выставлять. Ладно, будем брать интеллектом.

Улыбку натянула, глазками пристреливаюсь, и тут шепот на ухо:

— Госпожа, госпожа.

Оборачиваюсь, смотрю — Кира стоит, мнется.

— Что случилось? — спрашиваю.

А она мне на ухо:

— Фей решил палочку сам поискать, да зашел здоровье поправить в гвардейскую. Притащил из парка соломинку и полбутылки выдул того, что вы для коктейлей приготовили.

У меня глаза выпучились:

— Живой?

— Живой, но дюже пьяный. По коридору петлями летает — то Никусю зовет, палочку искать, то частушки скабрезные поет. А народа там тьма тьмущая. И не поймать его главное. В руке не дается. Пьяный, но шустрый. Боюсь, сюда залетит.

Мне дурно стало. Я как представила пьяного фея, ищущего меня по залу с матерными частушками.