Ненависть – тоже на месте. Температура? Может и так. Но мне плевать. Вдруг понимаю, что я сейчас слишком оторвана от физического восприятия своего тела.

– Хочу спать, – стараюсь говорить твердо, но голос срывается.

– Конечно, зайка, – отвечает мама участливо, но не уходит, поправляет мою подушку.

Я начинаю трепыхаться, как придушенная птичка, в жаркой тесноте одеяла, где вдруг становится нечем дышать, и повышаю голос:

– Уйди, мам! Уйди! Я хочу спать!

Она зачем-то еще ворочает мою подушку, и меня накрывает такое бешенство, что я кричу, срываясь на визг:

– Уходи!!!

Наконец слышу, как мама поднимается и покидает мою комнату. А я обессиленно рыдаю, прижимая кулаки к глазам. Слезы и сопли заливают лицо, и я чувствую такое отвращение к себе, которое размазывает меня, разрушает до основания. Я слабая. Я отвратительная. Жирная, мерзкая, бесцветная. Пустышка.

Я отнимаю кулаки от своих век, отвожу чуть в сторону и бью себя по голове. Раз. Другой. Третий. Продолжаю, пока не начинаю испытывать ощутимую боль. Только тогда сдаюсь и, сломленная, снова выпадаю из реальности.

Глава 48

ЯрославВыхожу из аудитории, где два с половиной часа пересдавал контрольную работу, и со злостью швыряю рюкзак в стену. Меня отпустили последним, специально дождавшись, когда придет дружок отца, Лев, мать его, Дмитриевич, и лично меня выслушает.

Спохватившись, поднимаю рюкзак и нахожу там телефон. Нормально, не разбил. Включаю его и проверяю время, Женя скоро должна закончить репетировать. Надеюсь, они сегодня не освободились раньше. Ну вот, она мне уже писала. Она и… Долин?

Моя тревога, которая в последнее время немного задремала, резко просыпается и за секунду разгоняет сердце до сверхзвуковой скорости. Что-то не так.

Срываюсь с места и несусь в актовый зал. Может быть, я нагнетаю, и объяснение очень простое. Может, Гольцман действительно заболела и уехала домой. Но, как ни стараюсь себя успокоить, все равно шестым чувством знаю, что происходит что-то нехорошее. На ходу набираю Жене, но телефон выключен. Пишу пару сообщений, они улетают, но не доставляются. Сердце колотится уже почти болезненно.

Когда залетаю в зал, вижу Долина. Он устроился на первом ряду, закинув ногу на соседнее сиденье, смотрит в телефон. Больше никого нет, видимо, вся его команда уже ушла.

– Антох? – на нервах обращаюсь к нему.

Он поднимается на ноги и идет ко мне. В руках у него сумка Гольцман и бумажный пакет с формой.

Подходит ближе, и я вижу его обеспокоенное лицо.

– Все нормально было, она просто вышла в туалет. А потом, спустя минут двадцать, присылает какое-то сообщение странное. Пока увидел, спустился, ее уже не было, и куртки в гардеробе нет.

Несмотря на то, что в этой ситуации он явно за меня, все равно чувствую ощутимый укол ревности.