— Она хотела стать певицей, а ты представился знаменитым продюсером и попросил спеть в свой…гхм, микрофон?

— Трабер, — цежу сквозь зубы. — Или ты заткнешься, или тебе придется выложить кругленькую сумму за порчу имущества в этом пафосном заведении.

— Это еще чего? — хлопает он глазами.

— Потому что еще пару глумливых реплик и ты разобьешь своей смазливой мордой вон тот винный шкаф, — киваю на массивный стеклянный стеллаж.

— Молчу, молчу, — он поднимает руки в примирительном жесте. — Прости, друг. Просто я привык, что твоя личная жизнь скучна до безобразия, а тут такая Санта-Барбара! Вот и растерялся слегка…

— А ты представь как я сам растерялся, — предлагаю уныло.

— Я стараюсь, честно, — признается он. — Но думаю, мне будет легче представить, если ты расскажешь все с самого начала.

И я рассказываю. Несмотря на то, что дружим мы уже лет пять, это, пожалуй, мой самый длинный монолог. Артур был в курсе, что я в отличие от него, не родился с золотой ложкой в зубах. Но до какой степени моя семья была бедной он тоже не знал. Сейчас же я рассказываю ему все. По идее, для понимания полной картины ему не важны факты из детства. Достаточно было бы сказать, что я назвался другим именем и поэтому она не могла меня найти. Но тем не менее, я не умалчиваю ничего. Абсолютно.

Впервые в жизни я рассказываю кому-то каким образом заполучил первые контракты и как познакомился с Птенчиком. И несмотря на то, что после разговора с Ярославой, картинка в моей голове более менее сложилась, сейчас я воспроизвожу ее не столько для Артура, сколько для себя. Одно дело помнить про шантаж, спустя семь лет узнать правду и признать, что тебя обвели вокруг пальца. И совсем другое дело посмотреть на все это с точки зрения Яры.

И хоть я веду рассказ от своего имени, невольно ставлю себя на ее место. И испытываю поистине животный ужас, представляя через что ей пришлось пройти."

"На моменте, когда я дохожу до “увольнения”, Артур морщится и подносит ладони к лицу, демонстрируя пресловутый “фэйспалм”.

— Я в курсе, да, — выдаю виновато. — Можешь не говорить как сильно я накосячил.

— Можно, да? — он театрально вздыхает от облегчения. — Я не уверен, что в моем лексиконе отыщется достаточно подходящих слов, чтобы выразить насколько именно ты накосячил, Горский. Словарный запас у меня, конечно, богатый… но не до такой же, млин, степени!

— Спасибо за поддержку, друг. — протягиваю с сарказмом.

— Всегда пожалуйста, друг, — он растягивает губы в широкой улыбке, но затем уже совершенно другим тоном добавляет: — Что делать-то будешь? Я ведь правильно тебя понял, ты хочешь обеих?

— Очень, — выдыхаю уверенно. — Они моя семья, понимаешь? Еще не зная всей правды я это чувствовал.