И как тут не отреагировать, не захотеть то, что манит и предлагается на блюдечке? В следующий миг, под встречный изумленный возглас, я подхватываю ее под колени, впечатываю в плитку и с рыком вхожу до упора. И только тогда могу выдохнуть, чувствуя, как мягкие, влажные стенки влагалища обволакивают мой конец, как я ударяюсь в ее лоно и плыву от дикого удовольствия, как чувствую ее дрожь на конце, и уже не сдерживаясь, толкаю нас к нужной грани.

Впиваюсь зубами в шею и рычу, чувствуя приход и миг очередного взрыва, ни чуть не слабее предыдущего, хотя после такого секс-марафона накал уже должен был снизиться.

Я поддерживаю ее расслабленное, и все еще бьющееся в оргазме тело и мне снова хочется брать ее. Невозможно смотреть на это лицо, огромные глаза, пухлые губы и не хотеть.

— Ты опять кончил в меня, — губы дрожат и поджимаются.

— Прости, я что-то хреново контролирую себя. Завтра уладим вопрос, обещаю. — Но тут же в голове загорается сигнальная лампа: она имеет в виду, что сегодня больше мне не даст? — Если хочешь, надену резину? — неуверенно предлагаю я, сам не замечая, как снова трусь о ее тело стояком."

"Это я Катю сравнивал с зайчихой? Тут в пору себя окрестить кроликом и трахать всё, в чем есть щель.

Ответа я не дождался, вытаскивая Катю из душа и тщательно вытирая полотенцем. Обхватывая ладонями маленькие груди и млея от их девчачьего вида, от нежных розовых сосков, тонких торчащих ребер, изящной шее. При свете ламп в ванной вижу следы своей необузданной страсти на полупрозрачной бледной коже. И они, нахрен, заводят похлеще ее невинно-распутного личика.

— Тебе больно?

Катя морщится и отводит глаза, а мне все больше и больше становятся заметны синяки, засосы, укусы и свезенная щетиной кожа. Твою мать!

— Иди в постель, я сейчас.

Выпроваживаю ее и не удерживаюсь, шлепаю по попке, с удовольствием отмечая, что, несмотря на хрупкость, задница у Кати что надо! И уже в следующий момент в развратных фантазиях ставлю ее раком и беру, вбиваюсь по самые яйца…

Мне даже дыхание сложно выровнять, пока я стою, прислонившись лбом к закрытой двери, и считаю до десяти, потом до пятидесяти, чтобы все же сделать ей хоть одну уступку.

Беру трясущимися руками бритву и снимаю модную стильную щетину. Барбер будет материться на чем свет стоит, но щетина отрастет быстрее, чем заживут ссадины на теле Кати, так что нахер бороду.

Залепив пару порезов, я влетаю в спальню и выдыхаю от облегчения. Она здесь. А ведь я боялся, что сбежит к себе. Во мне после встречи с Разумовским появился страх, что я потеряю Катю, хотя никакого логического объяснения этому нет. Вот она, со мной, рядом, моя. Почти…

Но будет вся моя.