Я тоже отправился в выделенную мне комнату, протер и начистил свою бронь, проверил мечи, немного подточил их и смазал. Спал я без сновидений, крепко и, проснувшись, был бодр и свеж как никогда.

Во дворе крепости уже сновало ее население, выстраивались повозки, сносились вещи. Вещей разрешали брать самый минимум, но, как всегда, женщины тащили все, что, по их мнению, было ценным. Где-то уже скандалили и слышался плач, в общем, обычные сборы. И в разгар всех этих сборов в крепость влетели несколько всадников на взмыленных конях. Один из них спешился и бросился к начальнику крепости, что-то стал взволнованно ему говорить. Я спустился во двор и услышал, как один из прибывших солдат говорил окружившим его людям, что тонгирцы перешли границу и движутся по имперскому тракту и через пару часов будут здесь. Тотчас же открыли ворота, и повозки стали выезжать, начальник крепости носился как угорелый по двору и подгонял отъезжающих.

– Быстрей, быстрей, – кричал он, – или хотите драгону на обед достаться?

Наконец последняя повозка выехала, и в крепости наступила относительная тишина, все смотрели вслед удаляющемуся каравану.

– Закрыть ворота, наблюдатели – на стены, остальным готовиться к отражению нападения тонгирцев. Барон, вы почему остались? – спросил меня командир крепости, когда увидел.

– Думаю, вам не помешает еще один меч, – улыбнулся я, хотя честного ответа сам не знал, почему я остался.

– Смотрите, кто-то возвращается, – раздался крик какого-то наблюдателя. Мы с Интаром де ла Готлибом поднялись на стену, и я увидел, что к крепости приближался Гавел Коринг. Странно, что его заставило вернуться, я ведь передал ему пакет для графа Грассо. Тем временем Коринг достиг ворот крепости, и начальник крепости приказал открыть ворота.

– Ваша милость, – обратился он ко мне, въехав в ворота и спешившись, – вот решил вернуться. Пакет передал сержанту гвардейцев, а сам… Вот. – Он, как бы извиняясь, развел руками.

Не нравился мне этот малый, не нравился с самого начала, вот было в нем что-то такое, отталкивающее. Он и с гвардейцами общего языка не нашел, не принимали они его к себе, он терся все время возле меня, хотя мне он тоже был неприятен. Несколько раз замечал, как он разговаривал с помощником коннетабля. И вот он вернулся, зачем, спрашивается, героем, как я понял, он не был. Ладно, вернулся так вернулся, просто приглядеться надо будет к парню повнимательней, мало ли что. В минуты опасности бывает так, что казавшийся настоящим героем становится испуганным, трясущимся нечто. А тот, кто и близко не выглядел смелым и готовым на поступки, вдруг обнаруживал в себе стальной стержень и абсолютное презрение к смерти."

"– Тонгирцы идут, – раздался крик наблюдателя, и ударил колокол.