Сделал паузу. Кивнул, уже увереннее, но всё равно как будто чуть в сторону — не мне, а кому-то за спиной. Словно там стоял призрак, тень того, кого здесь давно уже потеряли.

— Знаешь что, Яровой. А ты пиши рапорт на перевод прямо завтра. Я все подпишу.

Он сказал это спокойно, с тем видом, как будто ещё минуту назад сомневался, а сейчас внутри что-то щёлкнуло. И наконец он все решил.

— Пошли они все в жопу… — добавил он.

— Кто? — спросил я, удивленно вскинув брови.

— Да неважно, — махнул он рукой.

Но было видно — не просто махнул. Что-то его съедало. Хотел выкинуть из головы, но не получалось.

Лицо сделалось напряжённым. Он открыл было рот, потом закрыл, сделал пару шагов по песку и всё-таки заговорил, не глядя на меня.

— Да тут… кому-то ты, видно, дорогу перешел. — он остановился и снова повернулся ко мне лицом. — За тебя узнавали. Спрашивали. Просили… ну, мягко скажем, задвинуть. Из органов.

Я сразу напрягся. Внутри кольнуло. От злости.

— Кто именно? — тихо спросил я.

— Неважно, — отмахнулся он. — Забей. Сам не знаю, что несу. Водка, жара. Выдумается же…

Сказал это, будто надеялся, что я действительно тут же все забуду.

Я промолчал, но решил пока не давить на начальника. В целом, и так все понятно… Кто и зачем. Мордюков тем временем снова заговорил. Голос стал тише, но в нём появилась особая тяжесть, как у человека, который наконец решился сказать то, что давно сидело внутри.

— Не тот сейчас опер пошёл… Не тот… Вот раньше — были люди. Особенно один.

Он замолчал. Я ждал. Потом он продолжил:

— Майор Малютин. Но погиб он. Потому что… потому что его предали.

Опустил взгляд. Сжал пальцы на бутылке.

— Кто предал? — выдохнул я, весь обратившись в слух.

— Там… один летёха, зелёный совсем, был с ним на задании, — проговорил он, глядя куда-то мимо, будто видел всё заново.

— С виду — нормальный пацан. Не глупый, ответственный. А как запахло жареным… обосрался. Испугался. Необстрелянный, сырой ментёнок. И он сбежал. С единственным на двоих автоматом…

Я молчал. Смотрел в его лицо. Там было всё: злость, бессилие и память. Такая, которая не стирается, сколько ни пей.

— В тот момент, когда всё висело на волоске, — глухо продолжал Мордюков, — Лютый остался с бандюками один на один.

Полковник опустил глаза, чуть покачал головой, будто самому себе не верил.

— Всю жизнь потом этот летёха вспоминал… Не забывал…

Снова поднял руку с бутылкой, сделал долгий глоток. Потом выдохнул медленно, провёл рукавом по лицу. Плечи его устало осели, взгляд стал мутным и каким-то отрешенным. Но не от алкоголя — от воспоминаний, от того, что в нём так долго сидело и сейчас всплыло, как дохлая полуистлевшая рыба из ила.

Он посмотрел куда-то в сторону, за горизонт, и тихо продолжил:

— Этот летёха, конечно, когда убежал, все же вызвал подмогу.