Егоров отснял всё, спрятался в развалинах и сидел тихо, как мышь, ждал, пока всё закончится.

В голове у меня всё смешалось. Картинки замелькали одна за другой — и вдруг мелькнула мысль: может, этот материал как раз блогер и нарыл? А после его и грохнули?

За привет из девяностых.

— А дальше? Что с Егоровым-то стало потом? — спросил я, хотя прекрасно представлял, чем история закончилась.

— А что с ним стало… — старуха пожала плечами и горько усмехнулась. — Как это бывает, так и было. Дело у меня тогда внезапно забрали, другому судье передали. Егорову влепили по полной, четыре года в колонии общего режима. Прожил он там совсем недолго, сам знаешь.

Грач тихо кивнул, вставил:

— Туберкулёз… умер от тубика, да?

— Ну-ну, от тубика, конечно, — хмыкнула Мотя, криво усмехнувшись. — Версия удобная была для всех, чего уж.

— А почему ты тогда никому не сказала про эту кассету? — осторожно спросил я.

Она снова замолчала, чуть нахмурилась, поджала губы и вдруг глухо ответила:"

"— А кто бы мне тогда поверил? По первости я боялась рот открыть. Знала — стоит проговориться, Егорова сразу в колонии грохнут, моментально. Он же на зоне был, доступный, как это говорится, для любого криминального воздействия. А потом, когда уже думала что-то предпринять, меня саму быстренько турнули на пенсию. Нашли у меня якобы отклонения психические. Дескать, поехала я крышей от работы такой. А кто бы не поехал, мать их так, если столько лет с бандюками и убийцами дело иметь? Но нет, убрали как неудобную. Вот и дожила я здесь до того момента, когда ты сам ко мне заявился, с того света. Не зря всё это, Максим, не зря. Теперь, может, и правда всплывёт. Теперь, может, и кассета та найдётся…

Мотя сделала паузу, внимательно глядя в чашку, словно чайные листья могли ей что-то подсказать. Затем медленно отхлебнула чай и подняла глаза:

— Всё это время я жила только мыслью отомстить, — голос её дрогнул, стал хриплым. — И вот теперь ты вернулся. Я ведь знала, я всё время знала — ты вернёшься, Лютый. Ты ведь отомстишь за себя… За нас всех.

Бабка пытливо уставилась на меня, пытаясь заглянуть в самую душу, а потом вдруг понесла бред:

— Мне ведь ангелы говорили, приходили ночью, шептали: «Готовься, Мотя, придёт посланник на крылатом коне, принесёт справедливость и кару небесную». А в зеркалах огонь был, каждую ночь видела я его, как горят глаза твои.

Я напрягся. Все же Нина Герасимовна не в себе. Жаль… Грач смотрел на неё недоумённо, переводил взгляд на меня, потом обратно, пытаясь понять, что вообще происходит и когда всё это кончится. Я придвинулся к нему ближе, шепнул негромко:

— Нормально всё, брат. Мотя думает, что я Лютый. Пусть так считает. Нам главное — кассету раздобыть.