— Дьявол меня забери! — Я ведь знала… Я всё знала, всё видела… — голос её дрогнул, сорвался, но она тут же взяла себя в руки и продолжила уже громче, отчётливее: — Небесная колесница… сегодня должна была тебя привести. И вот ты пришёл.

Она медленно подняла голову вверх, точно в потолок, но смотрела куда-то выше, будто сквозь крышу, сквозь серое небо, прямо в глубину космоса, и голос её теперь звучал совсем, уверенно, хотя и чуть надломленно:

— Звёзды-то не врали. Я голоса слушала, давно уже слушала… Чуяла, что сегодня посланник появится. И вот… ты стоишь передо мной, здесь, живой…

В глазах старухи вспыхнул фанатичный огонек. Во взгляде отразилась смесь безумия, тревоги и какой-то отчаянной веры в чудо.

Я понял, что она не притворялась — её снова накрыло. Но сейчас это даже к лучшему.

— Да, Мотя, — сказал я ровно и тихо, будто произносил заклинание. — Это я. Пришёл за душами моих врагов.

Она резко выдохнула, словно сбрасывая с себя напряжение и страх, и неожиданно покорно сунула револьвер обратно под фартук, бережно вложила мне обратно в руку удостоверение — не как документ и вообще не как вещь, а как священную реликвию, которую случайно потревожила.

— А что ж ты сразу-то не сказал? Я ведь столько лет ждала тебя, Максим… — тихо проговорила она, глядя на меня с почти материнской жалостью.

Из-под люка раздался возмущённый голос Грача:

— Вы там вообще что, мать вашу? Выпускайте уже, хватит издеваться!

Она спохватилась, подскочила к люку, торопливо откинула крышку, причем сделала это с лёгкостью. Грач, наконец, вылез из подпола, отряхивая штаны и непонимающе переводя взгляд с меня на старуху. Я коротко, шепотом объяснил ему, кто такая эта странная бабка и почему она заперла его.

Грач внимательно слушал, кивал, и в конце, склонившись ко мне, негромко прошептал:

— Всё понял. Легенда девяностых, говоришь… Но, по-моему, у этой легенды уже совсем крыша съехала, не?

Я покосился на него и тихо хмыкнул в ответ:

— Ты бы на себя посмотрел, если бы столько лет в суде проработал на особо тяжких, убийствах и изнасилованиях."

"Тем временем судья Матюхина, известная всему криминальному миру девяностых как Мотя, суетилась возле старого, потемневшего от времени буфета. Резкие, нервные движения, взгляд лихорадочный, будто и сама хозяйка не верила в то, что только что произошло. Из-за резных, массивных дверец она торопливо извлекла пузатую банку мёда, заботливо прикрытую простой тряпочкой вместо крышки. Медок всё это время прятался именно здесь, а не в подполе, как она говорила.

Нина Герасимовна накрыла на стол с неожиданной ловкостью и расторопностью, словно жаждала занять руки делом, отвлечься от того, что теперь знала.