С виду, вроде, покойник, но мозг жив и активно борется за выживание.

— И что дальше? Когда на ноги встанет? Он мне п*здец как нужен. Ты слышишь? Дорогой мой Лёня.

Хирург медленно выдохнул, покачал головой:

— Сейчас я удалил костные осколки из глазницы, мы очистили рану, остановили кровотечение окончательно. Сутки-двое пациент может провести без сознания, это нормально после таких тяжёлых травм. Но мозг, к счастью, не пострадал. Когда организм наберётся сил и стабилизируется, он обязательно очнётся. Выживет.

— Когда? Лёня! — терял терпение Вальков. — Когда? Мать твою за ногу!

— Герман Сильвестрович, простите, случай редкий, я не берусь за прогнозы… Но… последствия будут серьёзные, — продолжил врач. — Глаз полностью утрачен, мягкие ткани лица сильно повреждены. Лицо, разумеется, станет другим, это навсегда. Но и это не самое важное. Характер у таких пациентов меняется часто кардинально: резкие перепады настроения, вспышки агрессии, эмоциональная нестабильность — обычные последствия травм головы и нервной системы. Человек становится непредсказуемым, раздражительным и нередко опасным для окружающих. К этому нужно быть готовым, Герман Сильвестрович.

Валет зло выдохнул, будто доктор говорил что-то совершенно уже лишнее.

Врач замолчал, нервно поправил очки. Валет медленно кивнул, опустил взгляд на сцепленные пальцы и тихо произнёс — негромко, словно разговаривал с самим собой, но хирург слышал каждое слово:

— Лёня… Ты мне его на ноги поставь. Прошу тебя. В долгу не останусь, сам знаешь. Но только чтобы тихо. Ни одна живая душа, слышишь? Вообще ни-ни. Иначе в таком же пакете закопают другого. Ты ведь понял, кого я имею в виду?

Хирург побледнел, дёрнулся, будто его током коротнуло, очки сползли с его носа:

— Герман Сильвестрович! Да вы что… Вы ж меня знаете. Клиника моя, частная. Конфиденциальность полная, всё сделаю. Не в первый раз уже ведь.

— Вот и славно, — улыбнулся Валет, поднимаясь с кресла. Плечи расправил, голос вернул прежнюю твёрдость и уверенность. — И держи меня в курсе, Лёня.

Глава 19

— Ну всё, баб Нин, бывай, — бросил я, отрываясь от грамот на стене. — Запирайся и не лезь больше никуда.

А у самого на душе скребло. Вот она — легендарная Мотя. Кем была и кем стала. Старуха с приветом. Эх, помотала тебя жизнь, Мотя…

— Ой, сынки, как же так-то? Чаю хоть попейте, — засуетилась старуха. — Я медок сейчас принесу, свеженький, в подполе припасён.

Засеменила в угол, сдёрнула половик, потянула люк. Тяжёлый, зараза. Остановилась, глянула жалобно:

— Подсобите бабке, одряхлела совсем."

"Я и слова не успел сказать, как Грач уже открыл люк и шагнул вниз по шатким ступенькам.