Сделали сильным, добродетельным, справедливым, замечательным во всех отношениях…

Элейн рассмеялась:

– Но смирения ты так и не достиг? Самолюбование, кажется, никак не может уживаться в человеке со смирением.

Оддин усмехнулся и будто бы по секрету добавил:

– Просто не хочу, чтобы кто-то знал, какого духовного просветления я добился, поэтому изображаю спесь и напыщенность.

От этих слов Элейн закатила глаза. Она точно знала, что он не говорил серьезно. Как, впрочем, и всегда, когда расхваливал себя. И сейчас, возможно, она действительно начала понимать, о чем говорил Феолор: Оддин служил другим без остатка, без стремления получить похвалу.

Не потому, что не имел выбора, а потому что мог. И в его общении с любым человеком, будь то король или слуга, никогда не было ни угодливости, ни надменности. Он говорил и держал себя с искренним уважением, отчего и сам вызывал симпатию почти у любого… Если только не разгуливал в форме карнаби по кападонской глубинке…

– А вообще, – серьезнее продолжил он, – воспитание силы духа – это путь. И сам путь – уже достойная цель для человека. За целую жизнь мы можем не стать мудрецами, которым подвластны все людские страсти.

Но я стремлюсь к тому, чтобы быть верным себе и другим, жить в гармонии с миром, каким бы он ни был, и любить.

Последнее слово он произнес особенно проникновенно, и Элейн бросило в жар. Благодаря приглушенный свет таверны, скрывающий румянец, она прочистила горло и ответила:

– Это, кхм… звучит хорошо…

Оддин так долго и многозначительно смотрел на нее, что Элейн решила поскорее закончить трапезу и отправиться к себе. Интимность вечеров, пускай они и проходили в людных местах, с каждым разом становилась все более осязаемой.

Элейн в равной степени ждала и страшилась дня, когда они с Оддином приедут в Нортастер, ведь за этим последует неминуемое расставание. И тогда ничто не будет бередить душу, но… возможно, у нее вообще ничего не будет. Жизнь Элейн была пуста.

Госпожа Торэм ждала их. Это было ясно по тому, что она оказалась в холле раньше, чем служанка успела оповестить о возвращении хозяина.

– Новости добрались быстрее вас, – улыбнулась она. – Донун в заключении, решается его судьба. Но поговаривают, что ему грозит каторга.

Меньшего он не заслуживает!

Элейн с облегчением выдохнула. Ее все еще беспокоила мысль о том, что король мог передумать, поддаться увещевающим речам Донуна и смилостивиться.

– Но есть еще кое-что, – госпожа Торэм взяла Элейн за руку и повела за собой в гостиную. – Некоторое время назад я отправила пару писем, и… Элейн, я нашла твою родню."

"Десять лет назад Элейн была лишь ребенком: потеряв семью, покинув деревню, она решила, что осталась одна на всем белом свете.