Ты мне строго-настрого запретил.

Сталин удивленно посмотрел на меня:

– Не мог я тебе такого сказать. Что еще за шутки? Говори давай, что там произошло!

– Ох! – закатила я глаза. – Ты принуждаешь меня раскрыть государственную тайну. Но я не могу сопротивляться… Я признаюсь! Ты сказал, что в 1937 году меня любил. Вот.

Он взял со стола пачку «Герцеговины флор» и, достав папиросу, закурил:

– Да… Старый я там совсем стал в пятьдесят втором году. На лирику потянуло…

– Ты… Ты что, папиросы куришь? – поразилась я, глазам не веря.

– А что тебя удивляет?

– Но это… Это… Стереотип такой.

Вроде как все знают, что ты трубку курил.

– Все?

– Да.

– Знают?

– Да.

– А они знают, что в 1937 году можно было по откровенно фальшивым документам в Кремль пройти? А что бы эти «все» тебе сказали, если бы услышали, что тебя с этими самыми документами ко мне в кабинет пропустили?

– Но ты же говорил, что это был твой приказ. Пускать всех, кто захочет пройти.

– Да, но он касался людей с более-менее нормальными бумагами. По крайней мере, я так думал. Но меня, как это тут часто у нас бывает, поняли несколько буквально.

Это вообще был день всеобщего безумия. Сначала неразбериха с твоим приходом. Потом НКВД, куда я тебя не отправлял.

– А куда ты меня отправил? К профессору Ганнушкину на прием?

Он рассмеялся:

– Ганнушкин умер пять лет назад. А жаль. Я бы к нему сходил.

– Зачем? – не поняла я.

– Спросил бы у него, каким таким гипнозом ты на меня действуешь, что я веду себя непонятно как. Привычкам своим изменяю. С женщиной вопросы государственной важности обсуждаю.

Думаю о тебе постоянно. Не было со мной такого никогда. Не свойственно это мне… – Он затушил папиросу и замолчал.

– Ты недоволен? – забеспокоилась я, чувствуя, что до конца не понимаю, к чему он клонит.

– Не знаю пока, доволен или нет. Вот прочитаю, что я там написал, и решу.

– Так, может, ты прямо сейчас это сделаешь?

Он выпутался из моих объятий, встал и, подойдя к столу, посмотрел на пачку листов:

– Это не так просто. Я там, в 1952-м, хорошо постарался. Теперь мне дня три потребуется, чтобы это расшифровать.

«Ага! – подумала я. – Значит, все-таки шифрограмма».

– Но это же так интересно! – всплеснула я руками. – Может, хоть немного попробуешь перевести? А?

Он посмотрел на меня с видом человека, привыкшего к тому, что живет на склоне действующего вулкана:"

"– Нет, ты поразительная женщина. Поразительная. Если вдуматься хорошенько в то, что тут у нас с тобой происходит, то уже никакой Ганнушкин не поможет. За окном ночь глубокая. А мы тут будем шифровками заниматься.