И понял, что больше никогда не допущу ни с кем душевной близости. Но нет! Через несколько лет я увидел тебя, и мне показалось, что ты – женщина, которая не способна меня предать.

– Но скажи мне только…

– Ты хочешь спросить, началась ли война, о которой ты столько говорила? Да. Она началась, сегодня в семь часов утра… Все! Ты получила ответ. А теперь уходи. Убирайся!!! И чтобы больше я никогда тебя не видел!!! Вон!!!

В отчаянии я что-то вскрикнула, бросилась к двери, схватилась за ручку и… вернулась в 2010 год.

Упав на потертый, но уже ставший мне родным ковер, я разрыдалась. Натаныч забегал вокруг меня, звеня горлышком корвалола по маленькой ликерной рюмке.

– Что! Таки что там случилось? – кудахтал он, пытаясь поднять меня на диван. – Ну не молчи уже, в конце-то концов! Там война, да?

– Да! – сказала я сквозь слезы. – Там война. Но она началась в семь утра. Реальность как-то изменилась. И теперь неизвестно, что там произойдет.

– Ну, успокойся ты! – Он наконец перетащил меня на кучу подушек и сунул мне рюмку. – Пей! Пей! И рассказывай. Почему ты так плачешь? Ну не поверил он тебе. Ну не оказался он дальновидным политиком. Не смог перехитрить Адольфа. Ну и что, в конце-то концов… Дело, как говорится, прошлое, забудем о нем за давностью лет.

– Ты не понимаешь… Не понимаешь… Я люблю его… – Я повисла у Натаныча на шее и стала орошать слезами его рубашку. – А ты… Почему ты не сказал мне, что если я пойду в 1941-й, то получится, как будто мы не виделись четыре года? Ты специально это скрыл, да? – Еще сильнее разревелась я.

– Батюшки милые! Да что ты такое говоришь? Я? Скрыл? Да это же такая очевидная вещь! У меня и мысли не было, что ты этого не знала. Вот ведь горе-то какое…

– Отправь меня к нему в 1937 год! Как бы послезавтра от последнего визита.

– Но ты вся в слезах! Куда ты пойдешь?

– Мне все равно… Я хочу его видеть. Прямо сейчас! – Я сползла с дивана и схватила электроды.

– Но во сколько? – спросил Натаныч, пересаживаясь за компьютер.

– Не могу вспомнить, не могу… – мне показалось, что я теряю сознание. – В одиннадцать, кажется, в одиннадцать. На дачу. И оставь меня там до утра.

В тот момент, когда его указательный палец коснулся кнопки, я поняла, что договаривалась не на одиннадцать, а на десять часов вечера.

Оказавшись возле окна, я обвела взглядом погруженную в полумрак комнату и увидела, что Сталин сидит на кровати и курит. Представив себе, что именно так он напрасно дожидался меня в той реальности, откуда я только что вернулась, я спрятала лицо в ладонях и снова начала лить слезы.

Если он и был на меня зол из-за часового ожидания, то теперь, когда я, вся зареванная, появилась у него на полу, его настроение изменилось.