Вместо ответа мой друг метнулся к входной двери, ужасающе скрежетнул гигантским ржавым засовом, вернулся ко мне и вполголоса произнес:

– Да, машину времени. И она таки прекрасно работает.

Собственно, с этого все и началось. Потому что дальше для нас обоих наступила жизнь, полная почти что шизофренических событий.

* * *От удивления я покачнулась на табуретке, зацепилась колготками за неровность на деревянной ножке стола и, плеснув на юбку чай, прошептала:

– А как ты проверил, что машина функционирует?

Сама того не ведая, я нажала на спусковой крючок Натанычева красноречия.

– О! Это не так-то просто рассказать! Точнее, нет… Сиди, молчи и слушай. Потому что сейчас, да, да, таки в этот самый распрекрасный момент твоей жизни ты узнаешь… И я приложу к этому максимум усилий… Так вот, ты узнаешь, как великие ученые на собственном опыте проверяют свои бессмертные открытия. Да! Да! Я! Я изобрел машину времени и испробовал на себе. Это было всего один раз. Но как важен этот один раз для мировой науки… Да что там наука! Он важен для истории!

– Ты что, в прошлое летал?

– Летал. Летал и вернулся – вот что главное. Вернулся целым и невредимым! И если тебе интересно, а я ведь знаю, что ты безудержно любопытна и даже нескромна в своей любознательности, то я тебе расскажу, куда именно я решил отправиться.

– К Гитлеру? – решила подколоть его я.

Он передернулся, будто проглотил личинку короеда:

– С ума сошла?

– А куда?

– Маму свою повидать хотел. Она ведь умерла, когда мне было чуть больше года. Вот слетал, познакомился и возвратился обратно.

Почему-то в этот момент меньше всего меня интересовала история его детства, которую за время нашего знакомства он рассказывал мне многократно. Я была настолько недовольна безработицей, ростом цен, инфляцией, межнациональной рознью, наркоманией, коррупцией да и вообще всем происходящим в стране, что решила перейти от слов к делу:

– Очень за тебя рада. И все же! С помощью твоей великой машины можно хоть что-то изменить в плачевном положении нашего отечества?

Он почесал лысеющий затылок и посмотрел на меня поверх очков-половинок:

– Вот не люблю я, когда ты припираешь меня к стенке и задаешь эти дурацкие прямые вопросы.

– Значит, ты врал, когда рассказывал про Гитлера и рыдающих от счастья политиков?

Оказалось, что он не врал. Просто приукрашивал, как это и положено великим деятелям науки. Да и что он такого сказал? Ну пошутил ради красного словца, что хотел укокошить Адольфа. И про проблемы мирового терроризма зря брякнул – не волнуют они его вовсе. А что волнует? Да, собственно, больше ничего. Ведь это все он изобрел только для того, чтобы увидеть живыми своих родителей.