— Видишь ли…

— Видишь ли, — перебил Линкольн, — мне необходимо хоть какое-то убежище в этом доме.

— Замке, — поправил Йен.

— Как угодно, — отмахнулся Линкольн. — И в этом убежище я предпочел бы не видеть тебя и твоих братьев. Считайте эту комнату святилищем, моим собственным, личным владением, наглухо запертым, закрытым, запретным и неприступным для любого из дикарей, разгуливающих по этому самому замку.

— Ты сэкономил бы немало времени, если бы немного помолчал и дал мне спокойно объясниться, — невозмутимо заметил Йен.

Линкольн шагнул к кровати и обессиленно рухнул на перину, но поняв, что это не помогло, прикрыл глаза ладонью и сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Хорошо бы иметь еще две руки, чтобы заткнуть уши!

— Мелли мне не просто племянница, она еще и мой друг, и позволь сказать, почему именно, иначе не поймешь все, что я собираюсь тебе высказать.

— Почему бы не придержать язык и не оставить свое мнение, или что там у тебя, при себе? — пробормотал Линкольн.

К сожалению, Йен предпочел проигнорировать его и как ни в чем не бывало продолжал:

— Не знаю, известно ли тебе, но моя мать умерла через год или немногим больше, после моего рождения, так что я совсем ее не помню.

— Мне… мне никто об этом не говорил, — сконфуженно промямлил Линкольн. Йен согласно кивнул.

— Я упомянул об этом, чтобы объяснить, почему, когда наша сестра объявилась сразу после твоего отъезда, я вроде как видел в ней мать, которой никогда не имел. Тем более что она была старше всех нас и не скупилась на нежные слова и участие. С тех пор меня чаще видели в Крегоре, чем дома, особенно после рождения Мелли. Мои братья привыкли иметь дело с детьми, поскольку отец собирал под своей крышей всех сыновей, и каждый год появлялись новые, один младше другого. Но я, самый маленький, никогда не видел новорожденных и потому не отходил от дочери Кимбер. Она меня прямо-таки приворожила!

— Ты скоро перейдешь к делу?

— Я хочу сказать, что понимаю Мелиссу лучше, чем мои братья, потому что мы стали друзьями. И, как часто бывает в таких случаях, я понимаю ее чувства иногда даже раньше, чем сама она.

— И что же?

— А то, что между вами с первой встречи протянулась какая-то ниточка. Это было еще не любовью… но чем-то особенным. Она с первого раза поняла, что хочет выйти за тебя. Да и ты тоже: недаром на следующий день приехал просить разрешения ухаживать за ней. Я слушал и наблюдал. По пути в Лондон она не могла говорить ни о ком, кроме тебя. Нить оказалась такой прочной, что не порвалась, даже когда ты несколько недель не появлялся и она уже начала думать, что больше никогда тебя не увидит.

Линкольн порывисто сел и нахмурился.

— Ты не открыл мне ничего нового.

— Нет, но стараюсь, чтобы ты понял: я все знаю.