Ната едва слышно простонала, повернулась и ткнулась носом мне в плечо. Я осторожно подсунул руку под ее шею, привлекая девушку к себе. То ли накопившаяся за время путешествия усталость, то ли, что иное, но, вместо глубокого сна, о котором мечтал еще несколько минут назад, в глаза словно вставили спички… Я вздохнул, поправил ее головку на своей руке и притих, испытывая что-то, очень похожее на блаженство. Воцарились тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих дров в очаге. Девушка вдруг потянулась и открыла глаза. Как она поняла, что весь сон, который овладел мной накануне, теперь улетучился совсем? Не знаю. Но она вдруг приподнялась на локте и положила мне руку на грудь.

— Ты не спишь? Это я, да? Дар… успокойся. И не вини себя… или меня, ни в чем. Я знала, что эта ночь не покажется тебе простой. Я просто, очень-очень, не в себе… Устала. Да и представляла себе все совсем иначе. Зажги свет — все-таки, боюсь этой кромешной темноты. И… спи.

— Ты сказа…

— Спи, Дар. У меня что-то с головой — могу, что угодно ляпнуть, когда приступ проходит…"

"Подчинившись ее просьбе, чиркнул спичкой — огонек светильника мигнул и вскоре заиграл тенями возле нашего изголовья. Ложась, заметил несколько маленьких точек на ее ключице — следы от заживших язвочек или ожогов. Дотронулся до них, но Ната не среагировала, вновь уйдя в забытье…

Мне же теперь вовсе не спалось — похоже, она права, и эта ночь на самом деле запомнится мне надолго. Я вновь и вновь переваривал все в себе, и не находил ответа, на невысказанные вопросы. А Ната, окончательно разметавшись, во сне, скинула с себя одеяло и теперь лежала на спине, а рубашка, которую я ей дал вместо халата, сбилась наверх, полностью оголив ее волнующее тело… У меня забилось сердце: не мог отвести глаз от ее бедер, от впадинки на животе, от сводящих с ума ложбинок и покатости, ведущей к поросшему курчавыми волосками лобку… Вынести это невозможно! Я лежал в постели с практически голой девушкой, да и сам был раздет… Желание, до того сдерживаемое мною, разом заявило о себе, и я едва удержался от того, чтобы не опустить руку на живот девушки. Минуту — или целую вечность! — боролся сам с собой, между страшным желанием обладать этим телом, этой девочкой-подростком, и чувством долга, не позволяющим совершить подлость…

Совесть, стыд ли, возобладали над первым — я, чуть ли не со стоном, вскочил с кровати. Сон покинул меня полностью. Стоял возле потухшего очага и думал, что жизнь в нашем убежище теперь неминуемо изменится. Только, в какую вот сторону? Дождавшись — не хотел греметь раньше времени! — когда наступит утро, накидал дров и разжег огонь. Я увлекся — хотел сделать что-нибудь такое, что могло понравиться Нате, давно уже не питавшейся ничем, кроме своей жуткой похлебки.