Я специально так делаю, потому что она мне нравится больше всего. Это просьба от сердца.

– Эти деньги идут мне на сигареты."

"Рэйко хорошенько размяла пальцы и заиграла «Norwegian Wood». Она вкладывала в мелодию всю душу, но порыву чувств при этом не поддавалась. Я тоже достал из кармана сто иен и опустил в копилку.

– Спасибо, – улыбнулась Рэйко.

– Иногда слушаю и мне становится невыносимо грустно. Не знаю, почему, но мне кажется, что я заблудилась в дремучем лесу, – сказала Наоко. – Я одна, темно и холодно, никто не придет и не спасет. Поэтому она не играет эту песню, пока я не попрошу.

– Как в «Касабланке», – тихонько рассмеялась Рэйко.

Затем Рэйко сыграла несколько композиций боссановы.

Я все это время рассматривал Наоко. Она, как и писала в своем письме, выглядела бодрой, загорелой и подтянутой. Все-таки тут спортивные занятия, работа на свежем воздухе… Неизменными оставались лишь глубокие и прозрачные, как озеро, глаза и стыдливо трепетные губы. В целом, красота ее становилась зрелой. Некая изощренность, сравнимая разве что с завораживающим тонким лезвием, таившаяся в тени ее прежней красоты, отступила, и теперь вокруг Наоко витала особенная, как бы успокаивающая тишина.

И красота ее пленяла мое сердце. Я поразился, насколько может измениться женщина за какие-то полгода. Наоко привлекала меня, как и прежде, а может быть, даже сильнее, но при этом оставалось только жалеть о том, чего она лишилась. Если вдуматься. Своенравная красота девушки, постепенно обретающей самостоятельность, к ней уже не вернется.

Наоко хотела узнать о моей жизни, и я рассказал ей о забастовке, о Нагасаве. Я раньше никогда не рассказывал о нем. Правильно описать его человеческую натуру, уникальную систему мышления и предубежденную нравственность оказалось очень даже непросто.

Но она поняла, что я имел в виду. И только о наших с ним сексуальных похождениях я предпочел умолчать. Лишь объяснил, какой уникальный человек – мой близкий товарищ в общежитии. Тем временем Рэйко, обняв гитару, опять заиграла фугу. И по-прежнему отхлебывала вино и затягивалась сигаретой.

– Странный он, видимо, человек, – сказала Наоко.

– Действительно странный, – согласился я.

– А он тебе нравится?

– Не знаю, но вряд ли.

О нем нельзя сказать, нравится он или нет. Да и сам он к этому равнодушен. В этом смысле – очень честный, откровенный и стоический человек.

– Странно, что ты считаешь его стоиком после такого количества женщин, – рассмеялась Наоко. – Сколько, говоришь, их у него было?

– Думаю, восемьдесят, а то и больше, – ответил я. – Но у него их чем больше, тем меньше смысла в каждой его выходке. И это как раз то, что ему нужно.

– Это и есть стоицизм? – спросила Наоко.

– Для него – да.

Наоко некоторое время размышляла.