Только один раз человек в халате внезапно обернулся и поинтересовался, сколько я здесь пробуду.

– До среды, – ответил я.

– Хорошая сейчас пора. Здесь. Но непременно приезжайте зимой. Так хорошо – все в снегу.

– Наоко, может быть, уедет отсюда до снега, – сказала ему Рэйко.

– И все же зимой хорошо, – повторил он очень серьезно, и мои сомнения стали только основательней.

– Какие разговоры ведут эти люди? – спросил я у Рэйко. Похоже, она не поняла суть вопроса.

– Как какие? Обычные. О событиях прошедшего дня, о прочитанных книгах, о погоде на завтра. Или ты ждешь, что кто-нибудь встанет и закричит: «Сегодня белая медведица съела звезды, поэтому завтра пойдет дождь!»"

"– Нет, я не об этом.

Просто, все говорят так тихо, что я невольно подумал: о чем?

– Действительно, здесь тихо, поэтому люди естественным образом начинают и говорить тихо. – Наоко аккуратно сложила рыбьи кости на край тарелки и вытерла платком рот. – К тому же нет никакой необходимости разговаривать громко. Как и уговаривать собеседника, или привлекать его внимание.

– Пожалуй, так, – согласился я, но за тихим спокойным ужином среди этих людей я вдруг понял: удивительно, мне не хватает людской суеты.

Вдруг стали милы смех, бессмысленные окрики и надменные фразы. Одно время мне действительно надоела вся эта канитель, но сейчас, жуя в странной тишине рыбу, я не мог найти себе места. В столовой – как на выставке специфических инструментов и механизмов: в определенном месте собрались эксперты определенной сферы и обмениваются информацией, понятной только им.

После ужина мы вернулись в комнату. Наоко с Рэйко собрались сходить в общую баню – здесь же, в блоке «С».

– Если хочешь, прими душ, – уходя, сказали они.

– Хорошо, – ответил я. Женщины ушли, а я разделся, залез под душ, вымыл голову и, ероша волосы под феном, поставил пластинку Билла Эванса. И вскоре поймал себя на мысли, что несколько раз крутил эту пластинку в день рождения Наоко. В ту ночь, когда она плакала, а я ее обнимал. Прошло каких-то полгода, но мне казалось, что минула вечность. Наверное, потому, что я много раз мысленно возвращался к событиям той ночи – так часто, что время растянулось и окончательно исказилось.

Ярко светила луна, я выключил лампы и, лежа на диване, слушал Билла Эванса.

Падавший в окно лунный свет вытягивал тени предметов и очень бледно, словно разбавленной тушью, окрашивал стены. Я достал из рюкзака металлическую флягу с коньяком, отхлебнул и, не торопясь, проглотил. Я чувствовал, как тепло медленно перемещается из горла в желудок, а оттуда – во все уголки тела. После еще одного глотка я закрыл крышку и сунул флягу в рюкзак. Казалось, луна покачивается под музыку.

Наоко и Рэйко вернулись минут через двадцать.

– Вот ты нас напугал.