Смел, благороден, высоко образован, находчив и превосходно воспитан. Насчет воспитания: надо полагать, либо Глеб Викторович не показывался еще перед Машенькой с расстегнутой сорочкой, либо показывался, но ей понравился вид."

"Последнее, впрочем, сомнительно. К красавцу-шефу Машенька, разумеется, питала симпатию, но, судя по ее рассказам, он на девушку внимания обращал немногим больше, чем на ее печатную машинку.

* * *Самый страшный звук на свете – чуть слышный металлический лязг, с каким взводят курок револьвера. Щелчок, которым он оканчивается, заставляет сердце пропустить удар, а тело и мысли парализует.

Всего на миг – но этого хватает.

Так я думала до сего дня. А нынче шла вслед за подручным господина Фустова в допросный кабинет и слышала, как плачет мужчина. Воет, причитает, потом торопливо, боязливо говорит что-то – и вновь вой переходит в страшные мужские рыдания. Я молилась про себя, чтобы звуки доносились из другого кабинета, не из того, где допрашивали извозчика Харитонова. Ибо не хотелось думать, что сделали с мужчиною его роста и комплекции, чтобы он так рыдал…

Но это был Харитонов.

В темной сырой комнате с забитыми доской окнами его усадили на одинокий стул, а руки сковали за спиною наручниками. Разбитая губа сильно кровила, кровь смешивалась с водой, которая струйками стекала по мокрым волосам и рубахе на пол. Подле стула опрокинутыми валялись два пустых ведра. Впрочем, кажется, губу разбили еще при аресте, а водой не пытали, а лишь приводили в чувство – так как прежде Харитонов был мертвецки пьян.

Не жандармы заставляли его выть, а те демоны, которые рвали душу на части. Ведь Харитонов нынче достаточно протрезвел, чтобы в полной мере осознать, что сделал.

— Не помню… ничего не помню… пьян же был – ничего не помню… - Причитания вновь перешли в нечленораздельные рыдания.

В кабинете двое унтер-офицеров стояли по сторонам двери; возле Харитонова, без мундира, всклокоченный, с закатанными по локоть рукавами выхаживал еще один – он-то и задавал вопросы. Фустов представил его, как господина Вильчинского. На Расстанную с нами Вильчинский не ездил – встретил уже на Гороховой.

Сам Глеб Викторович держался от происходящего от происходящего в стороне, я даже не сразу увидела его.

Широко расставив ноги, будто боялся не устоять, и скрестив руки на груди. В допрос он не вмешивался, только, не мигая, смотрел на корчившегося Харитонова.

Заметив меня, молча выдвинул стул. Впрочем, сесть я отказалась – здесь никто не сидел, кроме арестованного.

— А теперь еще раз, Харитонов. С самого начала и как можно подробнее! – Вильчинский комплекцией и сам едва ли уступал допрашиваемому. Громкий его голос эхом отдавался от голых стен комнаты и терялся где-то под сводом потолка.