Так это вы научили мальчишку на мосту говорить про Клетчатого и номерной знак один-один-три-семь? Он что же – шпионит на вас?

— Санька? Он и впрямь газетами торгует – только в другом месте, не на Дворцовом. Про Клетчатого все истинная правда. Клетчатого прочие свидетели видели, оттого учить Саньку другому я не видел смысла. Про номерной знак, разумеется, ложь. Вы сами это поняли, или мальчишка сболтнул?

— Сама… - Признаться, у меня отлегло от сердца, когда я узнала, что мальчик не видел смерть Ксении Хаткевич. – И вы полагаете, что это правильно – заставлять ребенка заниматься подобным?

Фустов подивился моей наивности:

— Какой же он ребенок? Восемь лет.

Это дворянские отпрыски, Лидия Гавриловна, будучи ровесниками Саньки, еще малые дети, которые и одеться самостоятельно не могут. А уличные ребятишки взрослеют рано. Давно пора матери помогать. Отца у него нет, сестер-братьев тоже – а мать больная, только по дому ходит. Прежде на фабрике ткачихой была, а в прошлом месяце выгнали ее, оттого что слаба совсем стала.

Я кивнула и нахмурилась – мне было не по себе. Но, вероятно, «шпионаж» мальчика на Фустова и впрямь единственный шанс для них с матерью держаться хоть как-то.

— Так вы отыскали извозчика? – сменила я тему.

Фустов меня охотно поддержал в этом стремлении:

— Нам повезло, что во время взрыва уцелела металлическая нашивка на коляске с номером экипажа. По нему из учетных книг выяснили, что числится она за неким Фёдором Харитоновым тридцати шести лет. На квартире у него засада, но он там не появлялся уже двое суток.

— А… вы уверены, что он жив?

— На береговых опорах есть свежие следы крови, так что, по крайней мере из воды, он выбрался живым.

Я кивнула, ведь сама видела эти следы. Из воды он действительно выбрался живым, но это не означает, что извозчик не умер от ран позже.

— Комнату Харитонова обыскали? – спросила я.

— Верно мыслите: обыскали. И нашли хорошо запрятанные – видимо от соседей – десять рублей ассигнациями и столько же серебром. – Он помолчал. - Есть основания полагать, что Харитонову заплатили. Он был в сговоре с убийцей, потому нарочно остановил коляску в должном месте.

— Право, двадцать рублей слишком малая плата за убийство жены генерала… - с сомнением ответила я.

— Сколько же, по-вашему, достаточно?! - Фустов будто вспыхнул – столько негодования было в его голосе. Впрочем, он быстро вернул свои прежние вежливо-безразличные интонации и меня упрекнул: - Вы необыкновенно циничны для столь молодой особы.

А я глядела на него задумчиво – даже нить рассуждений потеряла. Кажется, я понимала теперь, что Кошкин имел в виду, говоря о высокомерности господина Фустова. С детства не терплю, когда мне читают нотации и пытаются указать, какою мне следует быть.