Более того, предлагаю воспользоваться уникальной возможностью чистосердечно во всем признаться…

– Я Журавля не сдам, – покачал головой Несмеянов. – И он меня не сдаст.

– А кто предлагает тебе Журавлева сдавать? Это Ревякин заставит его тебя сдать. А я тебя чморить не собираюсь. Напишешь, как все было, с чего началось, а кто начал, писать не надо.

– Не буду я ничего писать!

– Думай, Несмеянов, думай. Я тебя не тороплю. Мне всю ночь дежурить; что с тобой тут сидеть, что у себя в кабинете…

Богдан придвинул к себе учебник и снова стал писать. «При стрельбе стоя из пистолета туловище и ноги стрелка занимают положение, как при гимнастической стойке: ступни ног расставлены примерно на ширину плеч; вес тела равномерно распределен на обе ноги…»

В помещение стремительным шагом зашел Ревякин.

– Ну как тут у тебя? – спросил он, глянув на Несмеянова, как Сталин – на Троцкого.

– Да пока никак. Ничего не знаем, никого не трогали…

– Ну и зря. Багрянюк показания дал, все как было расписал…

– Как, уже? – изобразил удивление Богдан.

– Почему уже? Нет, он еще до того, как в больницу, все расписал. Я только протокол допроса оформил и на подпись ему дал… Пойду к Журавлеву, поговорю с ним. – Ревякин сказал это с таким видом, как будто собирался идти на сытный ужин после трехдневного голодания, даже руки в предвкушении удовольствия потер.

Он вышел из комнаты, и вскоре послышался лязг решетчатой двери, голоса: это дежурный по изолятору впускал его в свои владения. А минут через десять послышался душераздирающий стон – как будто шкуру с кого-то живьем сдирали.

– Что это? – испуганно встрепенулся Несмеянов.

– Что, ужасов на видаке насмотрелся? – усмехнулся Богдан. – Не бойся, у нас тут живые мертвецы не ходят. Здесь все гораздо проще. Это у Ревякина такая манера разговора…

Сеанс устрашения продолжался. Сначала послышался шум ударов, а потом жуткий стон:

– Ме-енты! Па-адлы!

Это голосил бич Лука, бывший зэк, а ныне никому не нужный огрызок судьбы. В КПЗ он был частым гостем, потому что здесь и переночевать можно, и пайку получить. Действительно, бывают случаи, когда тюрьма – дом родной. Потому и совершал Лука мелкие пакости, чтобы попасть в изолятор. И операм подыгрывал по их личным просьбам.

Камера Луки находилась в отдалении от помещения для допросов, выл мужик громко, истошно, поэтому Несмеянов не мог распознать подлог.

Ирония ситуации заключалась в том, что Ревякин сейчас должен был допрашивать Журавлева в его камере. Наверняка Богдан объяснил ему, что это стонет его дружок-подельник.

– Не, я понимаю, что Журавль накосячил, но не до такой же степени! – бледный как полотно, возмущенно протянул Несмеянов.