Последнее время мне приходится бегать в ванную комнату несколько раз за ночь, не до конца просыпаясь, и я прокладываю себе путь, как сомнамбула, выставив руки в кромешной темноте. На обратном пути в спальню нечаянно задеваю ногой одну из не разобранных коробок с игрушками, стоящую в коридоре, и что-то из нее с шумом падает на пол, заставив меня от неожиданности чертыхнуться.

– Ой! Вот гадство-то!

Я еще и сама не успеваю понять, что к чему, когда в большой комнате, где спит Андрей, включается свет, и он вылетает в коридор в одних боксерах – испуганный, сонный и взъерошенный.

– Светка, что случилось? Тебе плохо? Тошнит? Где болит? Голова не кружится? Рези нет в животе? Сердце не частит? – хватает мои руки, прижав к стене, и без стыда ощупывает все тело, заглядывая в лицо. – Что, скажи?!

– Да, сердце надо послушать.

– Сейчас! – склонившись, Шибуев прикладывает ухо к солнечному сплетению, обхватывая рукой грудь, скрытую тонкой майкой, и принимается слушать…

У меня перехватывает дыхание от такого неожиданного захвата, но ощущение приятное, и я шепчу:

– Нигде не болит, Андрей. Я в туалет ходила. Извини, что разбудила, коробку Андрюшкину с игрушками задела ногой в темноте. Надо будет утром все разобрать.

– Коробку? – Андрей застывает. И, бросив взгляд на пол, распрямляется…

– Да, как видишь.

…но руку с груди не убирает.

– Ясно.

Большой палец чиркает по соску, а живот касается моего. Как быстро Шибуев пришел в себя, и теперь часто дышит, нависнув сверху.

– Значит, с тобой все хорошо? – спрашивает, шевеля дыханием волосы у виска, и я с замиранием сердца встречаю в его голосе знакомые ноты – низкий и урчащий тон обещания, пробирающий насквозь горячим желанием.

Отвечаю так же тихо:

– Да, значит.

– Подожди…

Дотянувшись до дверной ручки, Андрей аккуратно притворяет дверь в спальню, в которой спит наш малыш, и возвращается ко мне. Не спрашивая, медленно задирает на моем животе майку, проникая под нее ладонями. Поднимает майку выше к плечам, обнажая меня своему взгляду. Смотрит на грудь, не отрываясь. Наконец нежно сминает ее, налитую и тяжелую, пальцами, жадно сглатывая.

– Светка, у меня не было секса целую вечность, но, честное слово, ты стóишь любых мук. Даже таких.

Под его руками выдох прерывается, и слабеют колени, но признаться не составляет труда:

– У меня тоже… не было.

– Почему, когда я трогаю тебя или думаю о тебе, я понимаю, что других нет? Ты одна, – Андрей склоняет голову и целует мою шею. Разрешает моим ожившим пальцам запутаться в его волосах. – Я привязан к тебе, и дело не в детях. Мне нравится в тебе все: улыбка, голос, запах, смех. Все, до последней родинки. Я помню их все с нашей первой ночи. Почему, Светка, мне некуда идти? Только к тебе.

– Не знаю.

– Я знаю.