Было чему удивляться — мы поднялись из каменного колодца самое большее с полчаса назад.

— Пока сюда шел, на Рикара наткнулся — он у постели Анкиса сидел и стрелу ему под нос тыкал. Он мне и рассказал. Но это мелочи, сын мой. А вот с утречка я с Нилиеной парой словечек перекинулся, так такого наслушался, сын мой, что и пересказывать стыдно! Разве ж можно вот так, без венчанья и благословенья, блуду предаваться…

— Святой отец! — поспешно перебил я священника и покосился на навостривших уши больных. — Какой блуд?! Вы больше Нилиену слушайте, она вам и не такого наговорит! Не было ничего!

— Да? — подозрительно хмыкнул священник, заглядывая мне в глаза.

— Да! — твердо ответил я. — Слово свое даю!

— Ну и ладно, — удовлетворился отец Флатис. — От сплетница! А ведь так подробно рассказывает — ахи, охи, мол, всю ночь доносились, чуть ли не вся пещера до основания сотрясалась… ну баба вздорная!

— Нилиена! Твою же так мать! — злобно прошипел я сквозь зубы. — Лишь бы языком почесать!

— Хе! — неожиданно заулыбался священник. — А то ты этого не знал. Стефий, а ты чего рот раскрыл и уши развесил? А?! Ты ешь давай, не отвлекайся!

Уши Стефия вмиг запылали красным, и он снова заскреб ложкой по дну глиняной миски.

— А с Нилиеной я поговорю, — попытался успокоить меня святой отец. — Язычок ей укорочу. Ишь, выдумщица…

— Сделайте милость, святой отец, — обрадовался я. — А я что зашел-то — с Лени пообщаться хотел о том, что давешней ночью случилось. А, Лени?

— Вы уж простите, господин, — виновато пробубнил Лени. — Я и сам не знаю. Как на стражу заступил, все в порядке было.

— А потом?

— Поначалу все как обычно — подступы к стене осматривали, не блеснет ли свет где-нибудь, аль тень промелькнет. Затем чувство холода пропало — тепло так стало, приятно. Помню, что все никак не мог взгляд от ущелья оторвать, словно тянет меня туда что-то, манит. А потом как отрезало. Темнота.

Мы со священником обменялись взглядами и вновь сосредоточились на рассказе рыжего бедолаги.

— Как в себя пришел — смотрю, я посреди ущелья стою, а в руке кость с черепом зажата. Да так крепко ее держу, что пальцы судорогой свело. Череп глазницами ко мне повернут, в них словно светится что-то. — Лени вздохнул, заново переживая минувшие события, и продолжил: — А в голове голос женский шепчет, причитает, тихий такой… горестный… ровно мать над дитенком убиенным рыдает… Ох… И так мне жалко ее стало, что и не передать словами. И все она лишь об одном молит — отнеси меня к господину своему, отнеси поскорей, не медли… яви милость… К господину!

— И ты понес? — больше утверждая, чем спрашивая, произнес я. — Понес прямиком ко мне.

— Да, господин, — согласно кивнул Лени, глядя на меня воспаленными глазами. — Понес.