Давид подозревал, что это был один из активистов движения, что затесался среди журналистов, и не собирался вестись на провокации.

— Я уже ответил. Всего доброго, господа! — развернулся Давид и решительно пошёл к зданию.

Наверное, он должен был быть взбешён, но всё произошедшее его скорее расстроило. Дети, Лина, чёртовы показушники, поливающие бензином его товар — в груди ныло, даже тоскливо скулило. Кто бы их ни подослал, его вынуждали реагировать, отвечать, втягивали в очередную войну, а это последнее, чего он сейчас хотел.

Сейчас, когда всё перевернулось с ног на голову, когда Давид переосмысливал свою жизнь.

Когда собирался стать отцом.

Он выждал, когда разъедутся чёртовы журналисты. Забрал плёнку с записью, решив, что рано он расстался с детективом. Служба безопасности, конечно, проведёт расследование, но он решил тайно провести своё, потому что… что-то не вязалось. Что-то было не так. Но пока он не понял что.

Конечно, он тоже в первую очередь подумал на Квятковского, размышлял Давид по дороге в клинику, где у него была назначена встреча с Алекс и экспресс-анализ на отцовство.

Честно говоря, он не сомневался, что ребёнок — его, но люди умели удивлять: лучшие друзья становились худшими врагами, союзники били в спину, правда, в которую он свято верил, оказывалась гнусной ложью, беременность женщины, которой безоговорочно доверял — фальшивой. Через всё это Давид уже проходил, а у него не было привычки повторять собственные ошибки.

И он бы хотел сейчас думать об Алекс, её смехе, её ироничном остроумии, её ноготках, вычерчивающих узоры на его спине и вызывающие во всём теле мурашки, но приходилось думать о её сраном отце.

Их последний разговор перед поездкой Давида к Алекс ожидаемо не заладился.

Давид был уверен, что Квятковский не выкрутится, ему придётся поступиться самым дорогим, что у него есть — винокурней, которой он так гордился."

"Сидя сейчас в машине, Давид усмехнулся. Кто бы мог подумать, что больше всего в жизни старый хрыч дорожит не сыном, не дочерью, не банком, не своей репутацией — а кучей дырявых бочек, в которых настаивал свой сивушный бурбон.

Он сцепил зубы. А ведь когда-то на той плодородной земле, что Квятковский превратил в убогие кукурузные поля, женщина, что оставила неизгладимый след в сердце Давида, мечтала выращивать розы и виноград. Самые красивые розы, какие только можно вырастить в их климате. И редкий виноград, из которого будет вино с самым изысканным букетом, какой только можно вообразить.

Какой злой рок заставил её обратиться к помощи юриста Эдуарда Квятковского, чтобы узаконить своё право на землю, знал только бог. Но провидение их свело, и вот чем это закончилось.

Ещё не закончилось.