— Ну ты там все дела закончил?

— Да, сейчас соберусь и в Москву! — Лев отключил телефон и спросил у Косарева: — Вы слух пустили?

— А как же? — удивился тот. — Как ты велел, так и сделали, только результатов пока никаких. Но как только что-то появится, мы тебе тут же сообщим. А ты, значит, уезжаешь. Так, может, посидим на дорожку?

— Спасибо, Андрей Федорович, только до Москвы путь неблизкий, — отказался Гуров. — Ну, счастливо оставаться! И всем остальным от меня привет передай и благодарность за помощь.

Из управления Лев отправился к матери Фомина, где плотно пообедал, собрал свои вещи и, несмотря на ее бурные протесты, оставил ей деньги за проживание и питание — он не привык быть кому-то чем-то обязанным. Бросив сумку в машину, он поехал не сразу в Москву, а в другое место, потому что было у него одно дело, которое он обязан был сделать, чтобы сохранить уважение к самому себе и по-прежнему считать себя не святым, конечно, но хотя бы среднепорядочным человеком. И он его сделал!

А в Москве у Крячко к этому времени уже ухо распухло и покраснело от постоянных телефонных разговоров. Найдя через старого знакомого в Воронеже следователя, который вел дело Проста, Стас позвонил ему домой — тот уже был на пенсии, но, как оказалось, прекрасно все помнил, потому что дело было громкое.

— Вот представь себе гениального робота, и это будет Прост. Четырех человек на тот свет отправил — это только доказанные эпизоды, а подозревался он в восьми, и ни малейших угрызений совести! — говорил «следак». — Он из семьи потомственных врачей. Эту семью, они, кстати, из немцев, весь город уважал. А тут такое! Отец его еще во время следствия умер — позора не вынес, мать почти следом за ним ушла, а сестра старшая на суде заявила, что отказывается от брата. Правда, им все равно пришлось из города уехать — сам подумай, она врач, муж ее тоже, так кто же к ним после такого лечиться пойдет? А детям каково? На них же пальцем показывали!

— Это эмоции, ты мне скажи, вы тогда всех взяли? — спросил Стас.

— Не сомневайся, всех! Короче, все началось с того, что был у нас тут один торгаш, очень богатый мужик, но и очень больной — почки у него отказывали. Ну, тогда — это не сейчас, даже с деньгами не было возможности слетать за границу и прооперироваться. Начал он думать, как ему спастись, и вычитал где-то, что почки пересаживать можно, но в Союзе это делалось только в одном месте, причем от родственников. А родня торгаша как-то не горела желанием ему жизнь спасать. И тогда этот торгаш обратился к Просту. А тот, хоть и сволочь последняя, был хирургом от Бога, руки золотые.