У нас пациент без сознания.

Вот по его записной книге ищем близких родственников. Вы как лечащий врач его матери записаны.

— Ммм… У меня много пациенток.

— Борис Ильницкий по паспорту. Тридцать шесть лет.

— Борис… Борис… А! Борис?! Сын Крупининой, да. А что случилось?

— Авария. Вы только матери его не сообщайте, я сам. Всё будет хорошо.

Серьёзных травм нет. Можно с ней как-то связаться?

— Дело в том, что она на лечении. И сейчас на таких препаратах, что не воспримет новость.

— Да Вы что?.. А в каком учреждении?

— У нас. В краевом психиатрическом диспансере.

— Благодарю. Понял. А про его отца Вы что-нибудь знаете?..

— Ой, там такая история… Борис просил никого не посвящать. Он ведь даже фамилию сменил. Но отца уже нет в живых. А больше, насколько я знаю, близких родственников нет. Но если искать, то по фамилии матери.

— Мхм… ясно. А давно она у вас?

— Да лет семь уже.

— Спасибо ещё раз.

Скидываю вызов. Зависаю в гугле, пытаясь отыскать странные истории семилетней давности с фамилией его матери.

Минут через сорок Альбина отпускает интернов.

— Ладно, Державин, зайди…

Молча захожу. Присаживаюсь на подоконник, а не как обычно в её кресло. В кресло садится она сама, демонстративно закидывая ногу на ногу. Полы белого халата разъезжаются, демонстрируя резинки чулок. Отвожу взгляд."

"— Чего хотел? — не глядя, перебирает на столе бумаги. — Обратно не возьму…

Твоё место займёт один из этих мальчиков.

Неоднозначная фраза. Хищная улыбка.

Неа… не цепляет. Хоть со всеми тремя сразу перепихнись!

— Ради Бога! Я не за этим. Я за записью.

— А с чего ты взял, что моё предложение всё ещё актуально?

— Аль… Моя женщина беременна, — смотрю ей в глаза прямо.

Маска высокомерия слетает, обиженно поджав губы, Альбина отворачивает кресло.

— Дай, пожалуйста, эту запись. Иначе… мы с ней окажемся в очень тяжёлой ситуации. Как человека тебя прошу. И обещаю как человека уважать.

— Пф… Что мне с твоего уважения?

— А что тебе с этого одноразового траха?

— Условия я тебе озвучила, Державин.

— Я не могу.

— Боишься, не встанет? — с ненавистью.

Разворачивается, вернув себе покер-фейс.

— Аля, не мне тебя учить, ты не девчонка. И всё же. Страсть между людьми проходит, а человеческие отношения могут остаться хорошими. Не делай так. Не делай, чтобы меня тошнило от мысли о тебе. Ты и так перечеркнула всё, что было. Но вот этим… — качаю головой.

— А мне казалось, что тебе нравятся стервы.

— Стерва — это самка стервятника. Уродливая, воняющая тухлятиной курица, которая клюёт падаль. Кому она может нравиться?

— Гадёныш… — качает головой. — А ведь я тебя поддерживала.

— Так и я тебя. Разве нет? Но какой вопрос — такой и ответ.

Что, блять, я делаю?..

Ну не могу я пресмыкаться и льстить. Не умею.