Столько шума вокруг нее, хоть в подпол прячься.

— А мажор слышал…

— Он уехал в поле с рабочими, — поспешила заступиться.

— Разберусь, — взяв ключи с тумбы, он ушел.

Маринка отсиживалась у себя. Я быстро приняла душ, переоделась, вызвала такси до города. Выйдя во двор, позвонила Вадиму. Нужно выяснить, в какой он больнице. Гудки шли, но он не поднимал трубку. Я уже собиралась сбросить вызов, но тут услышала его голос.

— Воробушек, мне нужно было попасть в больницу, чтобы ты мне позвонила? — насмешливо. И вот что, спрашивается, такой довольный?

— Ты в какой больнице? – строго спросила. Рвануть к нему? Не было сомнений. Сейчас мое место рядом с этим невыносимым мужчиной. Я могу отдалиться от него, когда все хорошо. Если плохо, мое сердце разрывается от боли.

— Приедешь? — хриплые нотки в голосе отозвались вибрацией в солнечном сплетении.

— Адрес и номер палаты назовешь? — Вадим пошел у кого-то выяснять, сам он знал лишь номер палаты."

"Я не стала спрашивать по телефону о Дагарове. Плохие новости лучше сообщать в лицо. Почему-то меньше всего волновал комбайн. Наверное, потому что у нас это не первый случай в станице. В сухую жаркую погоду горят не только старые модели, но и совсем новая техника. Именно поэтому уборочные работы часто переносят на ночное время. Легкое замыкание, возгорание проводки, технику не удается спасти, вспыхивает, как коробок спичек. Лишь бы урожай не пострадал…

Я поднималась на четвертый этаж пешком. В больнице лифты всегда заняты. А вот и ожоговое отделение. Голос у Вадима был бодрым, но я не сомневалась – рисуется.

Постучалась, несмотря на то что дверь была приоткрыта.  Палата одноместная. Вот совсем не удивлена. Не представляю Робнера в общей палате. Он бы всех стонущих покрыл матом и приказал молча терпеть боль, потому что свою показывать не любил. Вадим спал сидя, привалившись в спинке кровати. В одних боксерах и бинтах.

Подошла ближе. Его торс намазан толстым слоем мази. Волдырей на груди практически нет, а вот правый бок пострадал. Руки забинтованы, скорее  всего, получил серьезные ожоги. Лицо красное, обгоревшее, блестит от мази. В носу защипало, глаза покрылись пеленой слез. У него синяки еще не успели сойти, а тут новая травма. Станица опасна для Робнера…  а он – для моего сердца. Расплакаться мне Вадим не позволил, резко открыл глаза, а я смутилась и забыла, что хотела плакать.

— Я умер и предстал перед ангелом? — расплылся в улыбке этот невыносимый мужчина. Будто его тут накачали чем-то увеселительным, и боли он совсем не чувствует.

—  Твое видение вызвано сильным галлюциногеном. Воробья от ангела отличить не можешь? — хмыкнула я, пододвигая себе стул.

— Воробушек, — поправил Робнер. — Потому что ты очень смешно злишься, вот даже сейчас.