И начал медленно сходить с ума. Он привык к роскошной жизни, свободе, власти, а был вынужден запереть себя в этом доме, почти лишенный силы. Я видел, как это гнетет его, видел, во что он превращается, и начинал понимать, как не хочу повторить этот же путь. Он больше не заходил в свой мир, да и в мой тоже, и не видел, как я переделал его за время его отсутствия.

Я замолчал, вспоминая. Клио пришла в ужас, когда впервые увидела, что я там наворотил. Как если бы маньяк-убийца пытался приукрасить свою пыточную комнату, увешав цветами дыбу и поэффектнее расположив трупы замученных жертв. Но у нее хватило ума и чуткости оценить мой порыв. Она помогала мне. И Герард тоже. Он объяснил, что нужно менять себя самого изнутри, тогда изменится и окружение.

– Я пытался поговорить с Феликсом. Я был готов помогать ему, поддержать. Но учителя уже было не спасти. Он не понимал или не хотел понимать меня. А потом однажды уехал из дома и не вернулся. Мне сообщили потом, что его нашли в городском парке мертвым. Он умер во сне. Его убил собственный кошмар.

– Невеселая история, – вздохнула Хэл после долгого молчания. – Значит, ты почти ничего не берешь за работу и помогаешь всем, чтобы искупить эту мнимую вину перед учителем? Грехи прошлого? Своего и Феликса?

– Да. Одно время я думал, что вообще никогда больше не вернусь в сновидения. Но потом понял, что не могу без них.

Девушка спустила ноги с сиденья, выпрямилась, встала напротив, и ее теплая рука жестом уверенной, дружеской поддержки легла на мое плечо.

– Мне очень жаль, правда. И тебя. И Феликса.

Мне было приятно, что история моего прошлого, так внезапно раскрывшаяся, не вызвала у нее ни опасения, ни отторжения. Но я должен был прояснить все до конца.

– Тебя не пугает моя истинная суть?

– Нет. – Она улыбнулась, белые зубы блеснули в полумраке. – Ты изменился. Ты больше не дэймос. Я учусь у эпиоса.

Вместо ответа я слегка сжал ее ладонь, лежащую у меня на плече, а Хэл спросила увлеченно:

– Значит, Аметист – имя твоего тела сновидения?

– Да.

– А как зовут Герарда?

– Герард, – улыбнулся я, – у оракулов не меняется внешность и нет прозвища.

Я понимал, к чему этот легкий разговор, не несущий особого смысла. Хэл пыталась отвлечь меня от тяжелых мыслей, и я был чрезвычайно благодарен ей за это.

– Интересно, как назовут меня? – произнесла ученица мечтательно. – И кто, кстати, должен это сделать?

– Ониры, божества сновидений, конечно, – пошутил я. – В следующий раз, как только встретишь их, спроси обязательно.

– Непременно, – усмехнулась она, хлопнула меня по плечу и, довольная, направилась в комнату, но на пороге остановилась, оглянулась и спросила внезапно: – Мэтт, скажи, пожалуйста… А я случайно не дэймос?

В ее голосе прозвучала тщательно замаскированная тень отчаяния.