На самом деле я завидую: как хороша она за инструментом, как изящно сидит ее голова, горделива осанка, прекрасны тонкие пальчики. Она играет, только когда в доме гости, потому что я не могу запретить, но всякий раз собирает все внимание на себя. Дочери на такое не способны, только опозориться.

Патрисия решила попытаться тоже. Это ужасно. Я скрываюсь в дальних комнатах, но все равно представляю кошмарные звуки, которые моя дочь извлекает из рояля. Разве не очевидно, что это просто позорище? Тут нужен врожденный талант, которого, Патрисия, очевидно, лишена. Да и усидчивости ей не хватает. Ну, понятно же, что она скоро бросит, зачем же она мучает инструмент?»

Я качала головой, читая эти строки. Как можно такой быть? Матильда полагала, что Зоуи все ее способности и таланты к музыке, этикету, пению и танцам были даны от природы и лишь немного доработаны учителями. От своих дочерей она ждала моментального успеха и не была способна понять, что требовалось постепенное планомерное развитие.

А некоторые листы дневника были просто кошмарными: на них было что-то написано, в основном что-то про смерть, убийства и их методы: «задушила бы», «отравить бы» и так далее, а сверху все перечеркнуто, что не разобрать, иногда листы разорваны или даже частично обожжены. Кажется, таким образом Матильда выплескивала свои приступы агрессии.

Не знаю, потому ли, что я начиталась этих дневников на ночь, но в этот день мне приснился очень яркий сон. Будто бы я была Матильдой Крантерлот и провела в ее теле весь день. Это было... скучно. Утром она проснулась, долго делала различные банные процедуры: мылась, наносила кремы, служанка даже делала ей массаж, потом помогла одеться, причесала, чтобы леди спустилась к завтраку. За столом оказалось, что маркиз ее супруг так и не вернулся ночью, хотя обычно являлся к завтраку. Флоранс и Патрисия тихонько перешептывались за столом, будто у них была какая-то своя скрытая от матери жизнь, Зоуи была мрачна и, судя по виду, задумала что-то недоброе.

После завтрака дочери убежали в свою гостиную вместе заниматься вышивкой, а Матильда лишь тяжело вздохнула, махнув на них рукой — что с них взять. Она отправилась проверять работу слуг, слушать отчеты управляющего и делать другие скучные дела. Когда же она решила подняться по центральной лестнице, которую только что вымыла служанка, наверху мелькнули светлые волосы, вскрик — и ведро с грязной водой льется по чистой лестнице, словно с водопада. Платье Матильды внизу пропитывается грязной водой. Когда она попыталась сделать шаг, то поскользнулась и полетела по ступенькам, подпрыгивая, на заднице вниз. Хорошо, что недалеко, всего три ступеньки, но чертовски больно.

А потом... от истерики, которую закатила Матильда, у нее самой закладывало уши.