Увидев своего ребенка на руках у Одинцова, Елена бросилась к нему и с решительным видом, не терпящим возражений, отобрала девочку.

– Маленькая моя… Как ты себя чувствуешь? – ворковала над девочкой мать. Она распеленала ее, сменила памперс и закутала в чистые пеленки. Ребенок сладко зевнул, не издав больше ни звука. Елена отнесла Сашеньку в кровать, затем вышла, закрыла двери и, загородив на всякий случай вход в спальню, со злостью произнесла:

– Вы оставите меня в покое?!

– По-моему, я пока не дал вам повода усомниться в моей искренности, – рассматривая ногти на руках, заметил Одинцов.

– Значит ли это, что мы с дочерью свободны?"

"– Кому как не вам, Елена Александровна, знать, что свобода и необходимость – всего лишь парные категории диалектики. Необходимость всегда лимитирует свободу, а долг лишает нас ее. Руководствуясь необходимостью, люди приносят в жертву собственную свободу. Это происходит сплошь и рядом. Человек будет унижаться, если ему это выгодно, будет облизывать пятки заклятому врагу, если у него нет другого выхода, будет заниматься любовью с уродом, от которого его тошнит, если у него нет иного способа бороться за свое существование. Не так ли?

Слушая Одинцова, глядя на его похотливые глаза, Елена ужаснулась, точно такой же змеиный блеск она видела раньше, давным-давно, в глазах лжемонаха Симеона, который лишил ее девственности взамен на благополучие отца. Она пренебрегла тогда своей девичьей честью, своей свободой из-за суровой необходимости. Шантаж вынудил ее забыть о гордости.

Она смотрела на Одинцова и вспоминала смрадную келью, скрипящую кушетку, прогрызенное крысой одеяло и высунувшего язык Симеона, кряхтящего над ней сивым мерином.

Время застопорилось на проклятом делении циферблата, словно повернуло вспять прошлое, выплеснулось отчетливо зримыми галлюцинациями из глубин подсознания.

Броская роскошь люкса растаяла в безжалостном воображении. Она была там, в кафедральном соборе, в келье ненавистного владыки. Это он стоял сейчас перед ней и, брызжа слюной, просил сделать ему приятное…

Руки, повинуясь видению, расстегнули кофточку, сняли бюстгальтер…

– Я рад, что ты понятливая, – улыбнувшись уголком рта, оценил ее действия Одинцов и, сняв ремень, открыл ширинку, – тебе понравится.

Елена молча села в кресло, ее мозг отключился. Она закрыла глаза, источавшие слезы. «Сказки Венского леса» отдаляли ее от реальности, уводя в густые непроходимые чащи из столетних дубов, стройных сосен и плакучих ив. Где-то впереди залитая солнечным светом зеленая полянка. До нее надо добраться, и тогда придет долгожданный покой….

Одинцов целовал ее ноги, облизывал кончики пальцев, потихоньку стягивая трусики.

Вдруг она услышала плач. В спальне рыдала Сашенька.