На углу улиц стояли круглые тумбы с жестяными козырьками, обклеенные пёстрыми картинками. Бегали мальчишки с охапками газет. У будки, раскрашенной чёрными и белыми полосами, стоял городовой. При взгляде на коляску госпожи Беловодовой он встал навытяжку и подкрутил усы.

Потом город закончился, и коляска покатила по лесной дороге, окутанной сизой дымкой надвигающихся сумерек. Лес был точь-в-точь как дома, в селе, и Матвейка подумал: «Хорошо бы, если бы купчиха взяла меня в подпаски, хотя бы до осени, а ещё лучше, пристроила бы при конюшне, тогда можно зиму с работой перезимовать и с голодухи не помереть».

Рядом сидела маманя, вытянувшись в струнку, сжимая и разжимая руки, словно пыталась согреться от зимней стужи.

Когда багровое солнце упало за березовую рощу, из-за поворота выплыл и забелел колоннами огромный светло-жёлтый особняк с полукруглыми окнами, полными яркого света. Отражаясь от прозрачных стёкол в оконных переплётах, огни дрожали и переливались какими-то цветами неведомого доселе волшебства. Вдоль песчаной дорожки к дому горели масляные фонари на высоких ножках.

Порыв ветра разнёс по двору нежный запах роз, что купами[11]алели на кустах у крыльца. Напротив аллеи подрастал молодой дубок ростом с Матвейку.

На пороге, кутаясь в шаль, стояла невысокая полная женщина в клетчатом платье с белым воротником.

Куделин легко взбежал по ступеням и остановился рядом с хозяйкой.

— Моё почтение, Марфа Афиногеновна. Привез вам гостей, как и обещал.

Женщина пытливо взглянула на него:

— Это доподлинно известно?

— Не извольте сомневаться. Документы все при мне. Ваш батюшка, Афиноген Порфирьевич, приходится двоюродным братом прадеду нынешнего Матвея Беловодова.

 — Кивком головы Куделин указал на Матвейку, переминавшегося с ноги на ногу.

— Душевное спасибо тебе, Платон Александрович, — сердечно поблагодарила Марфа Афиногеновна.

Хотя Матвейку немного успокоил дружелюбный ровный голос купчихи, он твёрдо сжал губы, приготовляясь дать отпор. Сам-то ладно, пусть хоть батогами бьют, но маманю он в обиду не даст.

Оробев, они с маманей не сдвигались с места до тех пор, пока Марфа Афиногеновна сама не подошла к ним вплотную. Она словно специально встала под фонарём, дозволяя разглядеть своё лицо с грубым шрамом от носа до подбородка.

Шрам тяжёлыми буграми раздваивал губу надвое и тонкой ниткой сбегал к шее. Наверное, купчиха не умела улыбаться. От повисшего молчания Матвейке стало не по себе. Он смело зыркнул глазами и выпалил первое, что пришло в голову:

— О прошлом годе у нас на тётку Жире-чиху барсук напал. Всю харю в клочья располосовал. Так у неё теперь и одного глаза нет. А у тебя вон, оба на месте, и нос целёхонький.