Чувствуя то неодолимое желание блеснуть, какое у него появляется время от времени, когда появлялось для этого благодатное окружение, Савва принялся разглагольствовать о Греции, как бы поддерживая тему, которую поднял Харлампий. Потом перешел на свою страну, потом на психологию человека. Весь стол принимал участие в разговоре, а Савва как бы умело направлял и вел дискуссии. Даже спели все вместе раза два. Костас и Харик прекрасно пели. Женщины подпевали. Словом, компания веселилась. Савва чувствовал себя при этом, как рыба в воде. Все присутствующие очнулись часа через три. Когда все было полностью съедено, выпит большой бидон медовухи, но темы не исчерпали себя.

Никому не хотелось вставать из-за стола.

– Да, – Костас, покрякивая с усилием встал из-за стола. – Дела ждут. Но мы сегодня или завтра встретимся все опять за столом. Только ты, Харик, принеси свое кеменже, попоем хоть немного под нее.

Харлампий весело кивал:

– Будет сделано! Будет сделано, генерал! – козырял он, как военный. Видимо, представлял себя «черным полковником».

Жена тянула его к калитке.

– Все пошли, пора. Скотина еще не кормлена. Пойдем, Харик!

Харалампий послушно, нетвердо ступая, плелся за ней, но оборачивался, махал руками, уверяя Костаса, что он с кеменже будет обязательно.

Савву он чуть ли не слезно просил пойти к ним в гости, но тот отклонил приглашение, сказавшись слишком выпившим и обещал навестить их в следующий раз. Он был у них раз, на день рождения Марфы. Очень как-то темно, и запущенно в их доме. Как будто уборка здесь бывала очень редко. Какие-то запахи. Короче, не то, что в светлом доме брата. Точнее сказать Марицы. Иначе, кто бы мог сделать этот дом таким светлым?

* * *Племянница со своей дочушкой, Танечкой, прожила у Ирини четыре месяца.

Развод был уже получен, и она собиралась домой к матери в Осакаровку. В один из прекрасных мартовских теплых дней, приехала Фрося с Митькой к соседям Тимофею с Лизой и, устроив обед, они позвали Ирини с Аней. Шумная, довольно тучная, но легко несущая свое тело, Фрося шла впереди Лизы. Ее было слышно еще у калитки:

– Ну и псина у вас огромадная. Стережет, наверное, бдительно хозяйку, – говорила она на греческом языке. И каждое ее слово казалось таким веселым и юморным потому, как речь свою сопровождала богатой мимикой и жестами.

Разговаривая, она все пускала в ход: и руки и ноги, и тело. Все просто закатывались смехом от ее, казалось бы, простого обычного разговора.

– Ну, рассказывайте, что тут натворили без моего присмотра, – приказала она строго, глядя на Ирини и Аню с ребенком на руках, которые сейчас выглядели школьницами перед учительницей. Ирини открыла рот что-то сказать, но Фрося опередила ее:

– Все знаю, можете не рассказывать! Не оправдали вы мое доверие. Все ясно, как Божий день.