Мне кажется, что я даже вижу какое-то почтение с их стороны, они изменили мнение насчет меня и относятся теперь не как к вещи, а как к человеку.

Только мне всё это неважно. Мне нужно, чтобы со мной поговорил Рамиль, объяснил всё, может быть, попрощался. Даже, поборов стыд, спрашиваю у них, передавал ли он что-то для меня. Но они ничего не говорят, просто суют мне в руки знакомый розовый рюкзак и уезжают, обдавая меня столпом пыли. Прощания не будет. Он уже попрощался со мной.

Глава 25

Рамиль

В палате так тихо, что можно услышать дыхание спящей Ланы. Бледная и изможденная жена лежит на спине как мумия, опутанная проводами и датчиками. Приборы слабо пищат, в коридоре тоже бесшумно.

Мерно дышит, грудь раз за разом поднимается и опускается. Под тонким серым одеялом можно рассмотреть очертания небольшого живота. Сознание ускользает, я сам мысленно ускользаю из этой палаты, из больницы, при этом понимая, что только здесь я могу спокойно обдумать свои дальнейшие действия.

Попытаться создать точную и логичную схему своей жизни с новой точки отсчета. Я знаю одну несомненную истину: всё изменится кардинально и не будет таким, как прежде. Статусы, объемы власти, денежные потоки, семейные отношения.

Не представляю, как взгляну в глаза отцу, как расскажу матери, что ее муж, отец ее детей, оказался страшным маньяком, свихнувшимся с ума окончательно.

Стою в потоке солнечных лучей, проникающих снаружи через оконное стекло. А внутри холод, стужа, оцепенение. Я здесь и одновременно в других местах, заново проживаю те несколько часов, которые насильно сменили мои жизненные вектора и полюса.

Рашид мертв. Я сам видел это. Собственными глазами.

– Я не похищал твою жену, – говорил он раз за разом, смотря мне прямо в лицо, но воображение нарисовало коварство в его хитрых лисьих глазах, насмешку надо мной, я ошибочно сделал выводы, повелся на ложь, скормленную Рахимовым.

Ублюдок действовал по указке отца и отвлек мое внимание, пока я ездил по ложному следу и не нашел Роксолану в указанном месте. В то время сука Рахимов похитил Марьяну.

Скованное льдом сердце впервые за последние часы начинает биться сильнее. Ледяной панцирь вокруг мышцы в грудине разлетается на осколки. Чувств так много, что мне больно дышать.

Я не могу вычленить среди них одно. Не могу, неспособен. Как утопающий, хватаюсь за соломинку, но тону в эмоциях, захлебываюсь в них, не зная, с чего начать. Мне проще закрыться и молчать, варясь внутри себя в собственном адском котле, чем что-то говорить, а потом жалеть о своих словах.

Мне стоило неимоверных усилий не броситься к Марьяне на том заброшенном заводе и не обнять ее, ощупать, убедиться, что она жива и не пострадала. Едва сдержался, шагая как робот и стараясь на нее не смотреть, физически отрезая от себя.