– Нашу гостью зовут Даша, – прокудахтала Эмма, выходя в коридор. – Она преподаватель французского языка.

Булгаков придержал дверь рукой, мы с ним тоже очутились в коридоре, Егор сделал несколько шагов, распахнул другую дверь и сказал:

– К сожалению, мой французский далек от совершенства, практики не хватает. Устраивайтесь поудобнее, вон то кресло самое уютное. Так какой еще вопрос?

Я опустилась на сиденье и поняла, что оно слишком мягкое.

– Неужели есть люди, которые, убив кого-то, остались безнаказанными и пришли к вам, чтобы избавиться от мук совести? И неужели участие в «Гамлете» может им помочь?

Булгаков рассмеялся.

– Каюсь, грешен, я занимаюсь плагиатом. Беру, допустим, «Отелло» и переделываю на нужный лад. Ну согласитесь, маловероятно, что ко мне на прием явится чернокожий высокопоставленный военный, который задушил молодую жену, блондинку, оклеветанную другим мужчиной. Я с таким случаем пока не сталкивался. Значит, я сделаю Отелло европейцем, а Дездемона, возможно, будет его сестрой, а не супругой. И поймите, главное – не совершить преступление в реальности, а желать его совершить, планировать, вынашивать идею.

Подавляющая масса моих подопечных – это те, кто готов преступить черту и мечтает, чтобы его остановили. Хотя бывают и спецгруппы. В них те, кто перешел Рубикон и оказался по ту сторону закона. Теперь о сохранении тайны. Я никогда ничего никому не сообщаю о своих клиентах.

– Рукописи не горят, – сказала я, – истории болезней тоже.

Егор Владимирович бросил быстрый взгляд на компьютер, стоявший на столе.

– Давайте договоримся. Я гарантирую вам сохранение тайны. Ни один мой пациент до сих пор не пожалел, что прошел через групповую терапию.

– Можно с кем-нибудь побеседовать? – заканючила я. – Ну, с теми, кто сюда постоянно ходит.

– Нет, – решительно отрезал Булгаков, – я не разглашаю имен. И, как вы выразились, «постоянно» сюда никто не ходит. Курс рассчитан на срок от полугода до двенадцати месяцев. Потом я вам стану не нужен. К сожалению, у психотерапии, как у любого метода, есть отрицательная сторона. Попадаются пациенты, которые начинают испытывать зависимость от сеансов. Врач для них, словно наркотик.

Я всегда жестко предупреждаю людей: «Мы изживаем проблему, и все». Она решена? Мы расстаемся. Постоянно заниматься в театре нельзя.

– А если возникнет новая? – воскликнула я. – Допустим, я вылечилась от тяги к убийству, а через пять лет подцепила аэрофобию? Тогда вы меня возьмете?

Егор Владимирович улыбнулся."

"– Нет ответа. Каждый случай уникален. Простите, звонок.

Булгаков взял со столешницы трубку с мигающим экраном и сказал:

– Слушаю, Костя. Да, да, конечно, уже выезжаю, не беспокойся.