Греков вскочил:

– Я не убийца!

– Ага, только отправил на тот свет двенадцать молодых людей и довел до смерти Соловьеву, – отметил Сеня.

Константин упал в кресло."

"– Говорил же! Это трагическая случайность! Ирина сама скончалась. Не смейте меня обвинять. Я заботился о Соловьевой, содержал и ее и девочку, фактически работал на них, давал много денег. Можете проверить, переводил суммы на карточку. Я очень переживал за Катю, а Егор о ней даже не вспоминал. Ему было наплевать на дочь. Меня иногда подмывало спросить: «Гоша, тебе не интересно, что с дочкой, а?» И сейчас, обратите внимания, не он, а вы поинтересовались судьбой подростка. Катерина спит, я ей даю лекарство.

В моем кармане завибрировал мобильный, я вынула телефон и прочла полученную эсэмэску.

– И как ты предполагал действовать дальше? – осведомился Сеня. – Держать Екатерину на препаратах? Сколько времени? Неделю? Месяц?

– Не знаю! – с отчаянием произнес Греков. – Не знаю!

– Или собирался ее убить? – предположил Семен.

– Нет! Нет! – зачастил Костя. – Никогда!

– Простите, – сказала я. – Егор, можно сюда прислать емайл? Вижу на столе компьютер и принтер. Распечатаете документ?

– Не вопрос, – кивнул Булгаков.

Костя тем временем монотонно бубнил:

– Ну нет, нет, конечно, нет! Я не знал, как поступить! Я подыскивал школы за границей… думал… хотел… не знаю пока… пока не знаю…

Из принтера с тихим шуршанием выполз листок, я взяла его, быстро прочитала и сказала:

– В любом, даже гениальном, произведении можно найти мелкие неточности. Чаще всего на них не обращаешь внимания. Но порой они цепляют. Егор, вы хорошо относитесь к Косте?

Психотерапевт сцепил пальцы рук в замок.

– Считаю его своим братом, поэтому прощаю многие вещи. Я знаю, он мне завидует, но с этим ничего не поделать. К сожалению, сейчас в процессе разговора мне стало понятно: Костя ненавидит того, кто всю жизнь…

– А вы никогда ему не завидовали? – перебила я. – Вам не казалось, что Владимир Егорович более озабочен воспитанником, чем родным сыном?

– В юности я испытывал сие разрушительное чувство, – искренне ответил психотерапевт, – но с течением времени понял: отец был прав. Я сильный, умный, талантливый, помогать мне не надо, без преодоления трудностей можно облениться. А Костя слабый, зависимый, не особенно одаренный, ему нужен костыль. Нет, сейчас у меня нет никакой ревности, мне очень жаль Костю.

Я кивнула:

– Не ожидала услышать ничего другого. Но помните про крохотные нестыковочки, о которых я говорила минуту назад? Когда мы с Сеней находились в вашем кабинете и сообщили, что Катя, вероятно, жива, вы начали промокать глаза платком. Я не видела слез, но если человек прикладывает к векам салфетку, то как-то думаешь о слезах как явном свидетельстве горя или волнения.