– С этими двумя гавриками?

– Нет, – смутившись, как девочка, сказала Ника, и длинные ресницы дрогнули под вуалью. – Романтическим. Он угрожал мне романтическим ужином.

– Сдохнуть от вас можно, – заметил нежный сын. Радость переполняла его, пенилась в крови, как шампанское.

– Ну, а твоя жена? Почему она не с тобой?

– Она сказала, что не пойдет, потому что не любит католические храмы и ничего не понимает в органной музыке. – Он вдруг захохотал во все горло. – Представляешь?!

– И ничего особенного, – сказала мать, не разделяя его веселья. – Вполне возможно. Зачем ты над ней смеешься?

Он смеялся не над ней, а просто от счастья. И пусть никто и никогда его не поймет, это – не беда, не беда! Главное, что он сам понял."

"– Мама!.. – Федор Башилов ну решительно не знал, как ему выразить любовь, а нужно было срочно выражать, и, подхватив мать, он провальсировал немного по тротуару.

Прохожие оглядывались и улыбались.

– Федор, что с тобой?!

– Ни-че-го, – произнес он по слогам. – Ничего особенного. Просто мне смешно, что Вика не любит католические храмы! Как можно любить или не любить… храмы? И какая разница, какой именно храм, если Он все равно там?

– Кто он? – живо спросила мать. – Твой старик со своей притчей?

– Он не старик, – весело возразил Федор и толкнул перед матерью стеклянную дверь ресторанчика. Внутри пахло кофе и какой-то вкусной едой. – Вот это я теперь точно знаю.

– Ты же сказал… старик? И зачем мы сюда зашли?

– Где-то здесь должна быть моя жена. И сюда приедет твой муж. Или ты хочешь, чтобы он искал тебя по всему Рив-Гошу?[4]

Шарманка на улице заиграла вальс, какая-то парочка, держась за руки и громко разговаривая, протиснулась мимо них к выходу, и лихой официант с подносом, уставленным кофейными чашками и стаканами, по-гусарски сказал его матери:

– Pardon, madam!

– Я что-то ее не вижу.

– Мама, найди самую красивую девушку в зале, это и будет моя жена!

– Господи, да что такое, – совсем рядом капризно выговорила Виктория, – я машу, машу, а меня как будто никто и не видит!..

Федор повернулся – она оказалась у него за плечом, сияющая от счастья, что он наконец пришел, розовощекая, вкусно пахнущая, неправдоподобно красивая, и он наклонился к ней и поцеловал.

Поцеловал всерьез, как целовал, лишь когда они оставались наедине, да и то нечасто. И была в этом поцелуе вся любовь, на которую он был способен, и радость оттого, что еще ничего не кончилось, а пожалуй, только началось, и оттого, что шарманка играет вальс, и пахнет кофе, и в сутолоке и толчее парижского кафе они вдруг остались одни в мире.

И она отвечала ему с серьезной и страстной поспешностью, словно они на самом деле были одни, словно для нее это было так же важно, как и для него, и она хотела сказать ему нечто такое, чего не могла сказать раньше.