В его присутствии она чувствовала себя ужасно – пятнадцатилетней нескладной девчонкой, а не женщиной за сорок, имеющей сына-жулика!..

– Все это превосходно, – сказал наконец Олег Петрович. – Просто превосходно!

– Что… превосходно?

– Все, что вы говорите, не может меня не радовать. Я просто счастлив, что мои старания так успешно завершились. Впрочем, еще не до конца. Я до сих пор не знаю, кто и за что убил Василия Дмитриевича, куда девалась шкатулка и где мне ее искать.

– Вы думаете, что шкатулка у Федора?

– У Федора ее нет. Скорее всего, она у того, кто убил старика.

– Вы думаете, что его убили из-за этой шкатулки?

– Скорее из-за того, что было в шкатулке. Собственно говоря, ваша помощь нужна мне как раз для того, чтобы разобраться, что именно там было.

Вероника удивилась:

– Вы не знаете, что там было?!

– Знаю. Я хочу вам показать, потому что ваш сын сказал мне, что вы работаете в отделе русской иконописи.

Вероника смотрела на него во все глаза.

– Ну да. Работаю. Но какое отношение шкатулка имеет к русской иконописи?!

– Вот именно поэтому я и хотел, чтобы вы все увидели своими глазами. Впрочем, мы уже приехали.

Машина въезжала на круглый дворик, засыпанный снегом, с фонарями и византийскими колоннами, поддерживающими портик.

– Я здесь живу, – буркнул Олег Петрович, увидев ее лицо. – Только в обморок не падайте! У меня мало времени, и хотелось бы, чтобы вы все время находились в сознании.

– Что?.. – переспросила Вероника.

Нет, конечно, все смотрели сериалы и еще программу на НТВ про ремонт – там время от времени показывали то французских графов, то английских герцогов, которые жили именно в таких местах. Программа программой, однако Вероника была совершенно уверена, что никаких таких мест на самом деле не существует и существовать не может, и людей, которые жили бы в таких домах, тоже не существует, и все это выдумки тех, кто снимает кино и сюжеты про ремонт.

Ну, трудно нормальному человеку вообразить, что можно жить… в Лувре! Почти невозможно.

Вернее, совсем невозможно.

Вероника старалась не смотреть по сторонам и на свое отражение в многочисленных зеркалах не смотрела тоже, ибо отражение это самой своей сутью оскорбляло окружающую роскошь и благолепие! И что-то вроде классовой ненависти вдруг кольнуло ее, и пришлось даже напомнить себе, что этот человек – не угнетатель бедных и несчастных, а спаситель ее сына и она ему «век должна быть обязана»!"

"В квартире она долго снимала сапоги. Маялась от сознания собственной неполноценности и одергивала голубенький свитерок, который слишком ее обтягивал – все складки в ненужных местах неприлично вылезали из него в разные стороны.