– Сопли утри! – велел ей один из ублюдков, которому надоело, что она плачет. – До земли свисают!

И некому было ей помочь. Совсем некому.

Вероника подходила к каждому подъезду, тянула дверь, и ни одна не открывалась. И людей не было.

Дверь в последний подъезд оказалась открытой, и она заскочила в него с опаской, как бездомная кошка, которая не знает, что ее ждет за этой дверью – то ли теплая батарея, под которой можно немного отлежаться, то ли пинок в живот.

Подъездное тепло после метели показалось ей божественным. Она сняла с головы капюшон, отерла лицо и осмотрелась. Лампочка горела, правда, тускло, но все же горела.

Пластик с дверей лифта был ободран до половины, а на оставшемся вырезаны фигуры и частушки. И те и другие на редкость пакостные. Под лестницей коричневая лужа, а в ней тряпка, должно быть, когда-то положенная для того, чтоб жильцы вытирали ноги. Сейчас лужу с тряпкой пришлось перепрыгивать."

"Наверное, следует идти наверх. Там теплее и, должно быть, чище – на последний этаж ходит не так много народу, – и можно посидеть на лестнице.

Лифт грохнул дверями и повез ее на последний этаж, и лампочка в нем то загоралась, то гасла.

Как она завтра пойдет на работу?! Что скажет Марье Трофимовне и Петру Ильичу? Как спасет своего сына?!

Лифт приехал, заскрипели какие-то пружины, и двери открылись, и оказалось, что на последнем этаже свет не горит, зато и вправду теплее, чем внизу. Лампочка мигнула в последний раз, прогрохотали и закрылись двери, и Вероника осталась в темноте одна.

Окно нежно, по-зимнему синело, и в голубоватом свете она перешла площадку и села на подоконник. За окном мело, и совсем ничего не было видно, будто дом унесло метелью в какие-то далекие края.

Из окна сильно дуло, и Вероника, повздыхав, все же села на верхнюю ступеньку лестницы, ведшей на чердак, спиной к железной решетке и лицом к синеющему окну.

Кажется, кто-то из великих писал про синеющие ночные окна и вьюгу. Вроде Блок. Или не Блок?..

Она вытянула ноги, даже застонав от удовольствия, и привалилась виском к холодной крашеной стене.

Как хорошо, что она набрела на этот дом. Как славно. Можно сидеть, вытянув ноги, и до утра ее никто не прогонит, а утром она и сама уйдет!

Только бы с Федором ничего не случилось.

Только бы его найти, и тогда они заживут по-другому!

Он обижался на нее, и Вероника отлично его понимала.

Она и сама на себя обижалась, но что поделаешь, значит, судьба такая – жить одной, бороться одной и побеждать не всегда.

Точнее, почти всегда проигрывать.

И все-таки она не верила, ну, никак не верила, что битву за Федора она проиграла! Не могло такого быть, чтобы он украл… у своих! У Марьи Трофимовны, Петра Ильича, у Веры Игнатьевны, наконец! Он никогда и никому не делал подлостей, это Вероника точно знала, а красть у своих – подлость.