Если кражу на самом деле уже обнаружили, к тебе будут вопросы, и ты подробно на них ответишь в том смысле, что ничего не знаешь и в глаза никакую коллекцию не видел. Утром я приеду, и мы решим, как ты будешь ее возвращать. Понял?!

Федор только молча на него смотрел.

На последний поезд метро она опоздала, он ушел из-под носа, и толстая женщина в форме сказала ей, что поездов больше не будет и станция закрывается на вход и на выход.

На станции было пустынно и просторно, как в кино. Кажется, было какое-то кино, где показывали такие пустые и просторные станции. Там еще кто-то все время куда-то шел и пел: «А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…» Дальше Вероника никогда не могла запомнить.

Она побрела к эскалатору, где не было ни одного человека, и движущаяся лестница поднималась с ровным гулом. Вероника никогда не слышала этого гула – должно быть, из-за того, что всегда шумела толпа, захлестывала мраморные залы и движущиеся лестницы, выплескивалась на улицы, растекалась в разные стороны.

Вероника ехала вверх, эскалатор слегка подрагивал, как будто от усталости, и она подрагивала вместе с ним. Она сошла с эскалатора, по привычке прижимая к боку сумку, хотя хватать и тащить оттуда кошелек было некому, и другая толстая тетка в будке, проводив ее глазами, спросила в микрофон грубым прокуренным голосом:

– Ну что, Шур, все?.

На улице мело – должно быть, на потепление пошло, – и горели желтые фонари, унылые до боли в зубах.

Вероника остановилась, пристроила на шею сумку и натянула на шапку капюшон – ветер лез в глаза и уши, кидался снегом.

Федора она не нашла.

Она объехала всех, кого смогла вспомнить, даже школьного его друга Димку Митрофанова, который давным-давно переехал в дальнюю даль, в Бутово, и страшно удивился, открыв ей дверь.

Как еще она адрес нашла, записанный по случаю в какой-то старой-престарой телефонной книжке!

– О! – сказал Димка, открыв дверь. – Тетя Ника! А вы откуда?!

Он заглянул ей за спину, как будто ожидая увидеть еще кого-то, но никого не увидел и опять уставился на нее. У Вероники к тому времени уже совсем не осталось сил.

Она стянула с головы шапку, привалилась к косяку и спросила:

– Федора у тебя нет?

Димка заржал было, но остановился, увидев ее лицо:

– Да нет, теть Ник, откуда?! Мы с ним с выпускного не видались! А, не, не, видались!.

– Я не помню, – выговорила Вероника.

Димка Митрофанов был ее последней надеждой, и, куда еще бежать, где искать, как спасать, она не знала.

И силы у нее кончились.

– Ди-има! – позвали из квартиры. – Дима, кто та-ам?

Димка почесал за ухом. Вид у него был растерянный, как у большого пса, который не знает, что ему делать: то ли вилять хвостом, то ли залаять по привычке.