"

"— А есть разница? — напустилась на меня Софья. — И Штаубе — классная дама, она ничего не может украсть, ты это прекрасно знаешь. Ты сказала — письмо написано для того, чтобы устранить Лопухову и Бородину. Теперь ты придумала новую версию?

Не знаю. Но жидкий огонь — это масло. Возможно, в письме, которое я не дочитала, сказано что-то об этом. Алмазова мучилась, брат избегал принимать ее слова за правду, что бы она ни говорила — про письмо, про знаки в красном коридоре, про Штаубе… Он мялся и выбирал посредником то меня, то отца Павла, а Штаубе заметала новый след — бутылочку с пихтовым маслом.

— Софья Ильинична!

Я застыла на пролете лестницы. Ветлицкий не торопясь спустился, подождал, пока я тоже сойду, протянул мне руку, я притворилась, что не заметила.

— Справитесь без меня, господин полковник? — уточнила я снисходительно. — Молебен состоится?

Черта с два, опять-таки черта с два, я никогда не могла его вывести из себя даже пьяного. Не по зубам мне сей орешек, надо смириться.

— Вы на меня сердитесь, Софья Ильинична, — неприятно улыбнулся Ветлицкий. — Полно, одно ваше слово, и мы вернемся к нашему разговору. Обещаю, на этот раз мое поведение будет достойным. А сейчас сделайте одолжение, вы слишком хороши для того, чтобы путаться у меня под ногами.

Я потянула носом воздух. Софья, которая все это время демонстративно молчала, опомнилась, пнула меня локтем под ребро. Козочка, что за манеры? Он трезвый.

Мне нужно спуститься в храм, Ветлицкий пойдет за мной, едва смекнет, что я имела в виду все его указания. Но вот я свернула в нужный коридор, а погони все не было, и Софья снова напомнила мне про беднягу и козу.

Коза терпит… Лестница в красном коридоре покрыта ковром, отменным горючим материалом. Кто знает, что если пожар на лестнице начнется внизу, то спасаться надо через пламя? Катастрофа в Капруне, сто сорок девять человек, которые выбрались из горящих фуникулеров и отправились вверх по тоннелю. Большинство не прошли и пятнадцати метров — их вернее огня прикончил угарный газ. Двенадцать человек послушали бывшего пожарного и пошли сквозь огонь — жизнь была им наградой за смелость и веру в знания.

— Знаки, которые стирала Алмазова — обозначения, где лить масло, — проговорила я. Софья молчала, всерьез испуганная. Я стояла перед дверью с двухвостыми львами. — Ну что? Последнее доказательство?

— Ужасно, то, что ты говоришь, — дрожащим голосом выдохнула Софья. — Дикость и варварство! Устроить пожар, убить людей?

Я, не споря с ней по сути, ухмыльнулась: пытать задержанного, надеясь, что он в чем-то признается, для нее допустимо. Ни разу у нас не было разговора про несчастную Лопухову. Фрейлину, которую забили до смерти из-за единственной невнятной улики.