Ягодин ждал меня у входа, все в той же парадной форме — черт, она ему очень шла; пока мы ехали, пошел легкий снег, возле театра было шумно, торжественно, празднично, играла музыка, смеялись люди, я подала поручику руку и позволила провести себя в фойе. От обилия запахов кружилась голова, от людей хотелось скрыться подальше, и я вдруг подумала — что если я скажу: давай сбежим? Но ведь не выйдет.

К нам подходили дамы и господа, поручик представлял меня не стесняясь, и у вельмож при упоминании моей фамилии выпрыгивал монокль. Дамы были настолько глупы — вероятно, тоже выпускницы Академии благородных девиц — что их занимала лишь степень нашей с поручиком близости. А я держала свою руку на его руке, вводя высший свет в заблуждение, и улыбалась, когда поручик смотрел на меня.

И хорошо, и плохо одновременно… Зыбкая эта влюбленность, хрупкая и красивая, как елочная игрушка. Вера в чудо. Чуть неловкость, и осколки изранят вроде бы и не сильно, но болезненно, а какие-то вопьются под кожу, не выдрать…

Императорская ложа отталкивала и манила, было и любопытно посмотреть на нее, и тянуло как можно скорее удрать из фойе и сесть, с другой стороны: мы можем там быть не одни. Мелодично прозвучал первый звонок, и мы пошли к лестнице.

Я не зря терзалась. Я не успела расположиться и отметить, что мне, к великому огорчению, все видно и слышно и придется мучиться три часа, но зато мы в этой ложе вдвоем, как тяжелая занавеска отодвинулась и в ложе появились молоденькая темноволосая девушка лет шестнадцати в закрытом платье и солидный усатый господин. Ягодин поднялся, поклонился сначала девушке, потом господину, и тот, кивнув в ответ, испарился.

— Сиди, — одернула меня Софья.

— Позвольте представить вам Софью Сенцову, ваше императорское высочество, — обратился поручик к девушке, и Софья заверещала — встань! Девушка села, глядя на меня изучающе и дружелюбно. — Ее императорское высочество цесаревна Ольга.

Не то чтобы я ловила себя на чинопочитании, но дочь правящего монарха вызвала у меня трепет.