Петр Асафович довез нас до академии, поручик проводил меня до дверей. Было поздно, пансионерки и классные дамы расползлись по дортуарам и комнатам, бодрствовала, как обычно, одна Мориц. Аскольд спросонья приоткрыл дверь, заслышав мой голос, и собрался ее захлопнуть, заметив рядом со мной жандармского офицера в парадной форме. Ягодин опередил его, рванул дверь на себя, и было ему невдомек, что Аскольда больше заботит его отлаженный трафик, чем мои исчезновения на целый день."

"Раз Аскольд не сказал — «пускать вас не велено-с», значит, я все еще классная дама. Стоя на пороге, чтобы Аскольду небо показалось с овчинку, я тепло попрощалась с поручиком, позволила поцеловать себе руку — трогательное целомудрие этой эпохи сожительствует с откровенным цинизмом — и пошла к себе. Вдовий флигель встретил меня полумраком, тишиной и совсем не привычным теплом.

Будь оно все неладно. Меня не арестовали и не уволили, но попытались убить.

Аскольд спас меня от неминуемой смерти, и, возможно, узнай он, в каком я перед ним стала неоплатном долгу, сам исправил бы собственную ошибку.

Перво-наперво я провела быстрый, но тщательный осмотр — в моей комнате никто ничего не трогал. «Сладострастную поэму» не забрали, деньги были на месте, я переоделась и ушла в туалетную комнату. Провозилась я порядком — вымылась, а затем обнаружила неприятность, которая каждый месяц случается, и вынуждена была долго ждать, пока явится на мой звонок заспанная горничная со стыдливо прикрытым подносом. Потом я объясняла Софье, чем мне не нравится то, что горничная мне принесла, и как это можно поправить, Софья жарко спорила, считая мои способы неприемлемыми, я возражала — зато удобно. Софья упрямилась и умоляла не бросать вызов обществу, я требовала ответить, в какой ситуации общество всем скопом полезет смотреть, в чем этот вызов заключался. В итоге я плюнула и отправилась к себе за ножничками под причитания Софьи.

Аскольд в полудреме слонялся по коридору, раздавая каждому кесарю немудреные кесаревы дары. Услышав мои шаги, он поднял голову и так дернулся, что чуть не выронил бутылки, они звякнули. Реакция Аскольда меня привела в замешательство. Допустим, халатик фриволен, но что такое халатик по сравнению с непристойной по этим временам литературой и выпивкой?

— Аскольд? — окликнула я негромко, уже принимая, что и он может быть сильно пьян. Мысль, что в Академии благородных девиц в веке, воспетом поэтами прошлых лет и писателями лет моих нынешних как прекрасно-утраченный, я то и дело сталкиваюсь с людьми — благородными, замечу, людьми! — с сильной зависимостью, повеселила. — Это я, Софья Сенцова.