Закрыв глаза, Эш обеими руками обхватил лицо Эммы и прижался лбом к ее лбу, защищая от дождя.

– Нет, Эмма! Меня не заботили ваши чувства. Неважно, хотели вы меня или нет. Я был слишком нетерпелив, чтобы ухаживать за вами, не тратил время на то, чтобы вы почувствовали себя храброй, остроумной, красивой – такой, какая вы восхищали меня с самого начала. Мне не хватило чувства приличия, чтобы дать вам уйти. Я думал только о себе. Вы меня слышите? Я знал только, что должен вас заполучить.

Не только заполучить, но и удержать. Сделать своей собственностью.

Даже сейчас мысль о том, что она может уйти, казалась герцогу невыносимой.

Нет! Он этого не допустит.

Отнюдь не нежность питала его яростную решимость, а жажда обладания. Беспримесная, примитивная, жестокая. Если бы могла видеть то, что происходит в нем, какие чувственные, животные токи пронзают его тело, Эмма бежала бы от него без оглядки, как заяц, спасающийся от клыков голодного волка.

Но он бы нагнал ее и схватил.

– Вы моя, – грубо заявил он, поднимая голову и заглядывая ей в глаза. Она должна поверить! – Если вы покинете меня, я отправлюсь за вами следом. Вы слышите? Я последую за вами, найду и привезу вас домой.

Вспоров темное небо, сверкнула молния. На мгновение все сделалось ярким и отчетливым: переулок, в котором они стояли, небо над их головами, пространство между ним и ею… и все те чувства, которые она имела смелость испытывать и которые были теперь написаны у нее на лице.

За миг до того, как ослепительный свет сменился тьмой, он приник к ее губам и сокрушил их отчаянным поцелуем. И тогда его пронзили гром и молния, разбив его душу на тысячу осколков. Некоторые из них, несомненно, вонзились в Эмму, проникая в тело так же глубоко, как частицы рваного металла, что остались в его плоти, покрытой шрамами.

Отступить было невозможно.

Да, она принадлежала ему. Однако часть его самого теперь принадлежала ей. И ему эту часть не вернуть, как бы горячи ни были его поцелуи.

Руки Эммы обвили его шею, заставляя нагнуться. Ее нежные губы раскрылись ему навстречу, приветствуя и принимая его.

Из груди Эша вырвался тихий благодарный стон. Его поцелуй обрел новую глубину; их языки соприкоснулись. Он не мог насытиться ею. Ему хотелось обежать языком каждый уголок ее тела.

Почему он никогда не ласкал ее так? Сладость прохладной свежей воды смешалась с солью ее слез.

Ах, Эмма! Красивая, глупая.

Потому что только дурочка может из-за него плакать.

Он целовал ее щеки, подбородок, шею – его поцелуи должны были прогнать все ее страхи.

И она вдруг начала сама его целовать. Заставила склонить голову и коснулась губами его лица. Поцеловала губы. Поцеловала нос. Поцеловала ухо, шею и оба трепещущих века.

А еще она поцеловала его уродливые, как будто сведенные судорогой шрамы.