А я тебе так скажу: какая она артистка, к едрене фене? В проститутки она подалась, вот в этом я не сомневаюсь, таким, как Юлька, одна дорога. Ну, а где койка со всеми подряд, там и беременность рядом. На шалаве-то какой дурак женится? Значит, останется с ребеночком одна да без работы своей подстилочной. Куда ей деваться? Только к нам, сюда, на нашу шею. Она ж принцесса, едрена вошь, нормальной работой ручки марать не будет. Ну, раз не вернулась, значит, обошлось без ребеночка. Может, мужика нашла какого-нибудь. А может, и померла уже.

Ни малейшего сожаления в голосе старшей сестры Юлии Ульянцевой Егоров не услышал.

То ли обида так и не прошла, то ли в этой семье вообще не принято любить родню и помогать ей, самим бы выжить…

– А Костю помните?

– Это какого Костю? – Женщина злобно прищурилась. – Рыжего такого, через два дома от нас жил?

– Нет, Костю Смелкова, с которым Юля любовь крутила.

Фамилия не произвела на нее никакого впечатления. То ли не знала, что это имя нынешнего мэра города, то ли не сообразила сразу.

– Да с этой шалавой кто только любовь не крутил! Полгорода у нее под юбкой перебывало. Только мне и забот их по именам помнить.

Да я и не знала, у меня к тому времени уже своя семья была, трое детей, мы с мужем колотились, как могли, чтобы всех прокормить и одеть-обуть, в те времена-то – не то что сейчас, полторы ставки максимум можно было получать, много не заработаешь. Вот мы с ним на двух работах вкалывали да еще шабашили, где могли, чтобы лишнюю копейку заработать, света белого не видели. А ты про Юлькиных хахалей спрашиваешь! Не до них мне было.

– Тогда последний вопрос: когда Юля уехала?

– А я помню? – Женщина развела руками. – Столько лет прошло… Но отец тогда сильно ругался, а мать ему говорила, что Юлька, дескать, уже совершеннолетняя, имеет право сама решать, где ей жить и на кого учиться.

Значит, восемнадцать ей исполнилось. Может, девятнадцать. Или двадцать. Не помню. Давно это было.

Разговор разбередил Егорову душу. У него не осталось семьи, и с этой болью он до сих пор не мог справиться. Он даже не был уверен, что хочет другую семью, новую. Ему нужны были те, кого больше нет, и заменять их на других людей он не собирался. Может, и хорошо, что у него теперь нет семьи? Разве лучше было бы, если б она оказалась такой, как у Ульянцевых, когда каждый ее член рассматривается в качестве потенциальной обузы, и если от него нет ощутимой пользы, то пусть лучше такого члена семьи не будет совсем? Нет, невозможно даже представить, что его сын и дочка выросли бы и превратились в таких вот Ульянцевых, ненавидящих своих старых и немощных родителей, которые нуждаются в помощи и заботе.

Его дети такими не стали бы! Или стали бы?

Снова захотелось выпить, захотелось мучительно, непреодолимо.