По комнате витали умопомрачительные ароматы еды, а есть хотелось так, что живот сводило. Волей-неволей принюхиваясь, я втянула в себя воздух, чем, очевидно, выдала себя с головой.

— Вставай, трутень! — на родном, почти уже забытом языке велела сестра.

Пришлось открыть глаза. Я лежала на животе, руками обнимала подушку и была обнажена. Каким экзотическим образом Лойс в такие моменты удавалось меня раздевать, понятия не имела. Видимо, опыт, приобретенный в течение тех лет, пока старушка ухаживала за бездушным овощем.

— Я бы с этим поспорила, — сонно ответила Светке и потянулась.

Спина еще болела, но уже не так дико, как до этого. И то хлеб.

— Ну! — пристально посмотрела на сестру. — Ты кормить меня пришла или нотации читать?

— Одно другому не мешает, — ответила она и поставила перед моим носом поднос.

О, там было все, что я успела полюбить в новом мире. Орас заботился о дочери, как… Как самый настоящий отец, которого так и не смог нам заменить Леонид при жизни.

Хлеб на Леандоре пекли такой, что в пору слюной захлебнуться.

А когда лепешки были еще горячими, их смазывали мягким сыром, тщательно смешенным с местными травами, и маслом, которое таяло и пропитывало пушистый мякиш, наполняя его сказочным ароматом. И одну из шести лапок не пожалел. Знаю я, кто три других слопал. Наверняка, угадала! Ему бы никакая совесть аппетит не испортила. Вон какой тяжелый вымахал!

Про десерт Мидр тоже не забыл. Очень мне полюбились местные ягоды. Как поведала Лойс, в теплое время года их собирали мало.

Давали время завялиться, а потом подморозиться прямо на кусту. Добывали, разрывая снег, чтобы собрать гроздья темных ягод. На вкус они напоминали нечто среднее между самыми вкусными цукатами и карамелью. В общем, с чаем шли на ура, при этом не отягощая организм лишними калориями.

Хотя мне ли о них говорить? Калории тут расходовались, словно патроны из пулеметной ленты. Я скорее похудела, чем набрала, несмотря на то, что питалась как борец сумо в период набора массы.

Светка с умилением смотрела, как я лопаю, принесенное ею изобилие.

Она сидела на мягком стульчике у зеркала, ласкала любящим взглядом, но ее руки, сложенные на груди, мне не нравились. Неправильная позиция какая-то, тревожная. Не к добру.

И правда, стоило закинуть в рот горсть ягод и запить их чаем, как сестра завопила:

— Женька, дурища пучеглазая, как ты могла?! Как ты могла, я тебя спрашиваю?! — я едва не поперхнулась, но промолчала, ибо пока меня не спрашивали, а отчитывали.