– Убирайся! И оставьте уже все меня в покое! – закричала она. – Шарики зачем притащила? Поиздеваться?!

– Нет, что вы… – пробормотала я, – это исключительно как жест доброй воли… Говорят, лучше розового слона, но его не было… и я… вот…

– Какой ещё воли?! Какого слона?!

– Доброй. Розового. Чтобы вызвать расположение и не ссориться. Мне просто надо поговорить.

– Точно ненормальная. Я сейчас полицию вызову. Давай отсюда! – она двинула на меня. А я отступила и от растерянности выпустила из рук шары. Цветные и блестящие мультяшки, наполненные гелием, взметнулись в потолок, и больше между мной и Ланой ничего не было. Она наступала на меня с явным желанием если не убить, то покалечить. Я вжалась в дверь и пробормотала:

– Простите, я не уйду, вы должны выслушать меня. Андрей… Я…

– Ага, этот гад тебя послал! – завопила Лана почти на ультразвуке. – Выметайся! Сейчас же!

За дверью послышались тяжёлые шаги. Я сжалась, больше всего на свете боясь, что это Андрей. И потому мотнула головой.

– Не уйду. Пока не поговорим…

– Не буду я с тобой разговаривать, дрянь кучерявая!

От усталости, переизбытка чувств и невозможности уйти, я всхлипнула и расплакалась. Навзрыд.

Шаги протопали мимо. Взбешённая Лана собрала торчащие во все стороны волосы и воинственно скрутила их на самой макушке в дурацкую гульку. И тут я её узнала.

– Светка? – проговорила я со сморщенным от плача лицом. – Света?

Моя соперница замерла и близоруко прищурилась. Через секундную паузу она моргнула:

– Катька… Ты, что ли?

– Да, да, я Катя Кутейкина. Точнее Морозова. Когда замужем была… Помнишь, мы лежали с тобой в одной палате в роддоме в Сочи? В марте! Три года назад.

Лана моргнула ещё раз и сказала неуверенно:

– Катя… А чего ты такая худая? Щёки где?

Я пожала плечами, пытаясь подавить рвущиеся наружу всхлипы:

– Это ж я от беременности хомяком была. Сошло всё. Ты тоже похудела. И твой нос… Он какой-то другой…

– Пластика.

Мы стояли и рассматривали друг друга, как два кота при знакомстве, размышляющих, устроить ли драку или обойтись фырканьем.

– Блин, Катька, если б ты не заплакала, я б тебя не узнала! – сказала Лана, разжимая кулаки.

– Я тебя тоже… Ты сильно изменилась.

– Нет, правда! – воскликнула Лана. – Только ты во всём роддоме так плакала, до жути скривившись, что было бы смешно, если б сердце не разрывалось, когда у тебя тогда малыш умер. Ты так убивалась, я помню… А потом тебя забрали в реанимацию. Девчонки думали, что ты всё… Ведь у тебя мальчик был, да?

– Да, сыночек, – сказала я, растирая по щекам слёзы. – Лёгкие не раскрылись.

– Блин, Катька. А я тебя так… Ты прости. Я тебя не узнала, – пробормотала растерянно Лана. – Ты это… не плачь, пожалуйста. Не плачь. Ты так жалостливо плачешь, сразу тот ад вспоминается.