— А кто это?

— Этот тот, кто ведет переговоры и обсуждает условия перемирия между двумя сторонами. И очень многое зависит от парламентера, Дениска.

Денис поддается ко мне, прижимается и обнимает. Как же хочется зарыдать сейчас, выплеснуть весь страх, обиду и злость на сына, чтобы он разделил со мной все эти негативные чувства, но нельзя. Ему и так сложно.

— Пала-ра… рем…нтер…

— Пар, — тихо отвечаю я.

— Пар, — повторяет Денис, чуто картавя.

— Ла.

— Ла.

— Мен.

— Мен.

— Тёр.

— Палрамретер, — быстро проговаривает Денис и с восторгом смотрит на меня.

Смеюсь, одариваю его чмоками и щекотками.

— Парламентеру надо с бабулей и дедулей поговорить, — массирую пяточки Дениса сквозь носки.

— Подслушивать нельзя?

— Но очень хочется?

— Да.

— Тогда подслушивай, — пожимаю плечами.

— Тогда не буду, — улыбается, — так неинтересно. Если ты партерламетер, то я бы был шпионом.

— И сдал бы нас папе? — охаю я.

— Я сам себе шпион, — тянется к динозавру и переворачивается на живот. — Иди, мам.

Покидаю комнату Дениса. Папа и мама ждут меня на кухне, бледные и мрачные.

— Твоя мать мне так ничего и не сказала, — шипит папа. — Он загулял, да?

— Да, — сажусь за стол и тянусь к румяным блинчикам.

— Да я его… — вскакивает и садится под моим хмурым взглядом, — понял.

— И что теперь?

Накатывает острое желание завернуть в блинчик соленый огурчик и намазат его горчицей.

— Держите нейтралитет, — перевожу взгляд с мамы на папу, который сжимает кулаки. — Я уже отлично так натворила дел.

Нет, не могу держаться. Встаю, подхожу к холодильнику и выуживаю банку огурчиков и баночку горчицы. Создаю кулинарный шедевр и молча им похрустываю.

— О, господи… — тянет мама и рот прикрывает ладонью.

— Да тут был бы уместен крепкий матерок, — папа круглыми глазами смотрит на меня. — Ева…

— Будем материться после того, как наши подозрения подтвердятся, — слизываю сладковато-горькую горчицу с пальца.

— В прошлый раз ты тоже горчицу ложками лопала, — мама не моргает. — И как быть? — смотрит на отца. — Радоваться или плакать?

— Я не знаю, — отвечает тот. — Можно новости мне постепенно давать? У меня ведь сердце не выдержит такого накала, девочки.

— Корвалольчика плеснуть? — тихо спрашивает мама.

— Плесни.

— И себе плесну, — мама встает и смотрит на меня со смесью любви, страха и жалости.

Достает пару рюмок из верхнего ящика, капает корвалола, разбавляет водой и подает стопку папе, который опрокидывает ее в себя. Смотрит на исподлобья:

— Не буду я держать нейтралитет, — со стуком отставляет пустую рюмку и шагает к двери.

— Папа!

Оглядывается и скрипит зубами.

— Об огурчиках и горчице не говори ему. Я должна сама… И, может, это от нервов?

Глава 28.