Один из них мог бы даже начать собственную игру — опираясь на поддержку клана, захватить власть и стать лэрдом.

Но они поддержали его. И Эвелин.

Он подошел к Эвелин и взял в ладони ее лицо. Его рука оказалась всего в нескольких дюймах от меча. Сделай она какое-нибудь резкое движение — и его рука будет отрублена. Конечно, Эвелин это тоже понимала. Ее взгляд скользнул вниз, рука опустилась, кончик меча ткнулся в землю.

— Отдай его мне, Эвелин, — очень мягко попросил Грэм. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь дурное. Я их больше не пущу в замок. Больше они служить мне не будут и не смогут тебя обидеть.

Глаза Эвелин удивленно распахнулись. Ее изумление причинило Грэму боль. Она явно не ожидала, что он поддержит ее против членов своего клана. Это потрясло ее. Но что еще она могла думать?

Дрожащими руками она протянула ему оружие. Он взял меч и, не оглядываясь, сунул назад, братьям.

— Пойдем в дом, — сказал он и взял жену за руку.

Эвелин оглядела толпу испуганными глазами, затем посмотрела на Грэма. В ее взгляде сквозила такая боль, что у него защемило сердце.

— П-прости.

Звук был хриплым и даже грубым, но Грэм пришел в восторг оттого, что она общается с ним словами.

— Забудь, — пробормотал он и коснулся ее щеки. — Поднимемся в нашу комнату. Там мы все обсудим наедине.

Эвелин кивнула, облегчение мелькнуло в ее глазах. Потом резко повернулась и, обогнав Грэма, бросилась в дом. Казалось, ей не терпелось скрыться от посторонних взглядов.

Прибежав наверх, она распахнула дверь и придерживала ее, пока Грэм не вошел внутрь, потом сразу захлопнула и закрыла на засов, чтобы никто не мог войти. Как будто кто-либо осмелился бы это сделать.

Грэм не стал объяснять Эвелин, что без его разрешения никто сюда не войдет. Видно, заперев дверь, она почувствовала себя в безопасности, так что он не стал ничего говорить.

Эвелин сразу прошла к камину и села на скамейку, хотя в очаге осталось лишь несколько красных углей. События дня выбили ее из колеи, в ней чувствовались неуверенность и нервозность. Ему хотелось успокоить ее и умерить страхи.

В голове теснилось множество вопросов. Стало ясно, что у нее, хотя бы отчасти, сохранилась способность говорить. Почему же она этой способностью не пользовалась?

— Эвелин, ты можешь рассказать мне, что произошло в замке? Почему ты так огорчилась?

Ответа не было.

Она молчала и даже не повернулась в его сторону. Вела себя так, как будто он вообще ничего не сказал.

Грэм нахмурился.

— Эвелин!

Никакого ответа.

— Эвелин, посмотри на меня, чтобы мы могли обсудить все не откладывая.

Грэм произнес это резко, повелительным тоном, потому что уже заподозрил, что… Он и сам не знал, что именно заподозрил, но намеренно говорил тоном, который должен был ее задеть.