Должно быть, узнав, что в России ей ничем не помогут, она сдалась. А я не могла сдаться, не могла так её отпустить.

Мы с сестрой сразу же нашли клиники, куда её готовы были принять на лечение, но нас обеих сбил с ног счет, который нам выставили. Во всех больницах суммы были астрономические. Госпитализация, операция, пребывание в стационаре.

– Лё, я что-нибудь придумаю, – успокаивала меня старшая сестра, – мы найдем деньги.

Но я в этом сомневалась: Лада, хоть и хорошо жила, но миллионов не зарабатывала.

Несколько дней я не могла ни спать, ни есть, направляя запросы во все благотворительные фонды, которые собирали деньги для раковых больных. Конечно, открыто мне об этом не заявляли, но все равно было очевидно, что они не намерены оказывать финансовую поддержку женщине в возрасте, им куда интереснее было помогать тем, у кого еще не прожита большая часть жизни. Оставшиеся организации собрали наши данные и сказали, что поставят в очередь. Только мы знали, что у нас нет времени ждать помощи.

Я пыталась оформить квоту на лечение за границей ввиду отсутствия соответствующей технологии лечения её вида рака. С помощью знакомых Данилевского нам быстро дали ответ на обращение. Правда, он был отрицательным, с направлением на лечение в одну из московских клиник. Умирать.

События разворачивались стремительно. Чем больше я узнавала о поставленном диагнозе, тем отчетливее понимала, что времени почти не осталось. Если бы моя упрямая Антонина Николаевна вовремя все рассказала, не скрывала, то шансов на успешное лечение было бы куда больше. Бабушка буквально таяла на моих глазах. Казалось, если я немедленно что-нибудь не предприму, то завтра, придя её навестить, увижу на больничной койке только её ночную сорочку.

Клим не знал о болезни бабушки. Когда её забрала «скорая», он только уехал: сначала – к отцу, а потом – разбираться со своими делами, о которых по-прежнему не распространялся. Когда я узнала о страшном диагнозе, все иные эмоции и чувства отошли на второй план. Главной и единственной мыслью было изыскать средства на лечение. В этот период я забросила тренировки и учебу и прервала все контакты с внешним миром, не связанные с текущей задачей. Это – часть моего характера: если у меня появляется проблема, я должна её решить и не успокоюсь, пока не решу.

Должно быть, сам Клим был очень занят, потому что писал и звонил редко. Я отвечала на его сообщения, пытаясь создавать видимость того, что моя жизнь не рушится, но эсэмэски все равно получались безжизненными, а диалоги – сухими.

Первой мыслью было поговорить с ним, рассказать о том, что творится в моей жизни, мне требовалась его поддержка и защита в это страшное время. Рядом не было никого, кто бы мог просто обнять меня, успокоить, сказать, что все наладится.